– Не сойдусь я с ней больше, отец! Даже не начинай этот разговор, надоело! – Валера нервно ходил по родительской кухне, то расстёгивая, то застёгивая замок на куртке.
– Пятнадцать лет прожили – и хватит, всё коту под хвост. Любовь прошла. Понимаешь ты своим старым умом? Раньше искры летели, а теперь пустота. Я жить хочу нормально, дышать в полную грудь, а не киснуть рядом с ней из жалости!
Пётр Михайлович, грузный пожилой мужчина, сидел за столом. Он даже не поднял головы от шахматной доски, где сам с собой доигрывал партию.
– Жить он хочет… – тихо, с хрипотцой проворчал старик. – О себе только и думаешь. А о сыне своем ты подумал? Антон за эту неделю уже три раза ко мне прибегал. Глаза несчастные, всё высматривает чего-то. Спрашивает: «Деда, а папа с мамой помирятся?» Мальчишке четырнадцать лет, Валерка! У него весь мир рушится, земля из-под ног уходит, а ты мне тут сказки рассказываешь про то, как тебе дышать тяжело!
– Да ты ничего не понимаешь! – Валера с силой стукнул ладонью по столу, так что пластмассовая белая королева упала набок.
– Катя сама всё испортила и этот развод приблизила! Чуть что не по её – сразу кричит: «Заберу ребенка, верну девичью фамилию и уеду!» Ну вот, вернула фамилию. Счастлива теперь? Вот пусть сама Антону и объясняет, почему мы вместе больше не живём и почему у меня другая женщина!
Развод и девичья фамилия
– Другая женщина? – Пётр Михайлович наконец оторвался от шахмат и посмотрел на сына злым взглядом. – Эта твоя девица из конторы, которую ты из области привез? Семью сломать – много ума не надо. Ломать – не строить. А Катерину я тебе обижать не позволю. Она уже целый год одна парня на ноги поднимает, пока ты по курортам со своей новой пассией катаешься и свободой дышишь.
– Да ладно тебе, она не пропадёт, у неё характер как железо! – огрызнулся Валера.
– Сама со всем разберётся, не маленькая. А Антона я к себе заберу. Ему нормальное мужское воспитание нужно, а не материнские слёзы по вечерам слушать. Я уже с юристом поговорил, документы в суд готовим, чтобы парень со мной жил. В моей новой квартире места на всех хватит, никто не будет стеснён.
Договорить он не успел. В прихожей тихо щёлкнул замок. Дверь скрипнула, и в коридор зашла Катя. Год после развода сильно её изменил: она заметно похудела, плечи как-то осунулись, но взгляд оставался всё таким же упрямым и гордым. Из-за её спины выглядывал Антон – длинноногий, угловатый подросток. Увидев отца, мальчик прямо весь засветился от радости.
– Папа! – он сделал шаг вперёд. – Ты к нам пришёл? Насовсем?
Валера замолчал, растерянно глядя на бывшую жену. Катя даже не шелохнулась. Она только крепче сжала в руках тяжелый пакет с продуктами.
– За сыном, значит, пришел? – тихо спросила она. И в ее голосе было столько холода, что Валере стало не по себе.
– Мне уже рассказали про твоих адвокатов. Не отдам я тебе сына, Валера. Можешь хоть все суды в городе деньгами завалить. Моя фамилия теперь снова Савина, я вернула свое. И ребенка я на твою новую фальшивую жизнь не променяю.
Петр Михайлович тяжело покряхтел, опираясь на стол, и встал со стула.
– Иди-ка, Антошка, в свою комнату, уроки делай или в телефон поиграй, – негромко, но строго сказал дед.
– А мы тут с твоим папой… поговорим по-взрослому.
***
Валера молча смотрел на Катю, а в голове сами собой всплывали картинки из прошлого. Пятнадцать лет назад в институте ее никто не звал по фамилии – все говорили просто «Катька-катастрофа». Шустрая, гордая, вечно с какими-то царапинами и старой тетрадкой, куда она записывала свои мысли и никому не показывала.
Он тогда учился на четвертом курсе и считался самым видным парнем на факультете. Девчонки за ним бегали толпами, а он почему-то заприметил именно эту неброскую девчонку возле библиотеки.
Она его зацепила именно тем, что вообще не обращала на него внимания. Смотрела как сквозь пустое место. Смех у нее был такой громкий, звонкий, а стоило Валере подойти с комплиментами, она только недовольно морщила нос.
У Кати в то время вообще никого из близких не осталось. Родители разбились в аварии, когда она только школу окончила. Жила она со старенькой бабушкой в маленькой, полуразваленной квартире на окраине, прямо у железной дороги. По ночам там постоянно гудели товарные поезда, и Катя позже рассказывала, что допоздна изучала сложные чертежи, чтобы просто не сойти с ума от тоски и одиночества.
Валера бегал за ней три месяца. Покупал огромные букеты, пел песни под гитару у нее под окнами, совал записки в ее учебники. И в конце концов она сдалась.
Когда они пошли в ЗАГС и расписались, Петр Михайлович долго разглядывал невестку, а потом сказал сыну: «Девка с характером, упрямая. Смотри, Валерка, если сломаешь её – обратно уже не склеишь, потеряешь навсегда».
Первое время они жили очень бурно. Любовь была сумасшедшая. Они могли посреди ночи сорваться и поехать на попутных машинах в другой город просто так, погулять. Могли разругаться из-за какой-нибудь немытой тарелки так, что крик стоял на весь дом, а через пять минут уже обнимались в коридоре и просили друг у друга прощения. Им казалось, что эта страсть и энергия у них никогда не закончатся.
Но потом все это куда-то ушло. Быт затянул.
Родился сынишка. Катя с головой ушла в заботы о ребенке, ухаживала за ним день и ночь. Как раз в это время ее бабушка совсем слегла, перестала вставать. Катя буквально разрывалась между грязными пеленками и больной старушкой, за которой нужен был постоянный уход.
Валера же ждал, что дома его, как раньше, будет ждать праздник, веселье, внимание и романтика. А вместо этого находил уставшую, бледную жену, от которой пахло детской присыпкой и лекарствами. На любые его предложения сходить в кино или в гости она просто тихо говорила: «Не могу, Валер. Я с ног валюсь, сил вообще нет».
***
Когда Катина бабушка ушла, Валера был в долгой командировке – как он сам говорил, «зарабатывал деньги для семьи». Поэтому всеми похоронами занимался Петр Михайлович. Старик сам ездил на кладбище, заказывал автобус, стоял у могилы рядом с заплаканной невесткой и держал ее за руку, чтобы она не упала от горя.
После этого Катя стала для старика совсем родной. Мать Валеры ушла за пару лет до этого от тяжелой болезни, дом опустел, и Катя постаралась вернуть в него уют. Готовить пироги, как покойная свекровь, она не умела – пирожки у нее вечно пригорали или получались жесткими.
Но зато она с каким-то упорством наводила порядок в доме свекра, перестирала все старые занавески, вымыла окна и посадила на балконе герань в горшках, которую очень любила мать Валеры.
– Пап, смотри, я тут старую обувную полку нашла в кладовке и перекрасила, – говорила она Петру Михайловичу, пытаясь оттереть зеленую краску с пальцев. – Ничего, что цвет такой яркий?
– Хорошо, дочка, молодец, – улыбался старик. – Зеленый цвет – хороший, живой. Сразу весной пахнет.
Но в их собственной квартире с Валерой никакой весны не было. Года три назад Валера начал постоянно пропадать на работе. То у него срочный объект, то совещание до ночи, то важные переговоры. А потом Катя случайно увидела в его телефоне сообщения от какой-то Анжелы. Катя не стала устраивать скандалов.
Она просто замкнулась в себе, ушла в работу и сына. По ночам, когда Валера демонстративно отворачивался к стенке и делал вид, что спит, Катя уходила на кухню, включала маленькую лампу и… считала. Это была ее старая привычка еще из сиротского детства, когда ей было страшно.
Она считала капли, которые капали из плохо закрытого крана, считала секунды, пока за окном шумел ночной поезд, слушала, как стучит собственное сердце.
«Сто десять, сто одиннадцать, сто двенадцать…» – тихо шептала она сама себе. Эти цифры помогали ей успокоиться и держать себя в руках. В ее реальной жизни был сын Антон, которому нужно собирать портфель в школу, был старик Петр Михайлович, которому нужно было вовремя купить лекарства, и… полная пустота на месте мужа.
Валера почему-то решил, что раз жена молчит и не устраивает сцен, то ее все устраивает и она дает ему полную свободу. И он ушел. Просто собрал чемодан, пока ее не было дома, и оставил на кухонном столе короткую записку:
«Мы стали совсем чужими. Так будет честнее для обоих».
Катя прочитала бумажку, горько усмехнулась и в тот же день пошла в ЗАГС подавать документы на развод и смену фамилии на девичью.
Вот только Антон никак не мог с этим смириться. Мальчик с детства слушал рассказы: как красиво и весело его родители познакомились; как сильно они любили друг друга; и не понимал, как все могло так быстро закончиться.
Он все время придумывал какие-то глупые планы: то звал отца погулять в парк и туда же приводил маму, то втайне брал у матери телефон и писал отцу смски: «Приходи в гости, мы тебя очень ждем».
Он был подростком и просто не понимал, что склеивать там уже давно нечего – все разбилось вдребезги.
***
– Ты ребенка не получишь, Валерка, даже не думай, – Петр Михайлович твердо вышел в коридор и встал прямо перед сыном, загородив собой бледную Катю и испуганного Антона, который высунулся из комнаты.
– И чтобы в суды свои даже не совался. Пока я живой, внук будет жить со мной и с матерью здесь, в этом доме.
– Отец, ты что, совсем с ума сошел на старости лет?! – Валера от удивления аж заикаться начал.
– Ты вообще на чьей стороне? Кого ты защищаешь? Она мне никто, чужая баба теперь! Савина! Она даже фамилию нашу из паспорта убрала, слышишь? А я твой родной сын! Твоя кровь, твое продолжение!
– Кровь, говоришь? – старик заговорил тихим, но очень злым, дрожащим от гнева голосом. – Кровь у тебя, сынок, какая-то порченая оказалась. Променял хорошую, верную жену, с которой столько лет прожил, на какую-то вертихвостку молодую.
– Да ладно бы ты просто ушел, это твоя жизнь. Но зачем ты у матери ребенка силой забрать хочешь? Из вредности? Чтобы этой своей новой девке показать, какой ты крутой и всемогущий?
– А ну-ка пошел вон отсюда! Чтобы я тебя в этом доме больше не видел, пока ума не наберешься и по-человечески себя вести не начнешь!
– Да я… Да я вообще сюда больше никогда не приду! – Валера весь покраснел от злости и обиды, схватился за ручку двери и с силой рванул ее на себя.
– Ну и живите со своей Савиной! Усынови её, раз тебе чужая баба дороже родного сына!
Дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что в старом серванте зазвенели хрустальные рюмки. В коридоре сразу стало очень тихо, аж уши заложило.
И вдруг Петр Михайлович как-то странно охнул и боком начал сползать по стене. Его рука судорожно задергалась, цепляясь за куртки на вешалке. Лицо у старика в одну секунду стало бледным, как полотно, а губы посинели.
– Дедушка! – испуганно закричал Антон и выбежал из комнаты.
Катя среагировала мгновенно. Она бросила тяжелый пакет прямо на пол – из него посыпались яблоки, покатилась бутылка с молоком. Она подскочила к свекру, обхватила его сзади под мышки, не давая упасть на жесткий пол.
– Антон, быстро беги к тумбочке, там нитроглицерин лежит! Давай быстрее! И звони в скорую! Прямо с мобильного набирай, быстрее, Антон!
Она аккуратно опустила старика на ковер, расстегнула ему верхние пуговицы на рубашке, чтобы дышать было легче. Старик тяжело, с хрипом дышал, его пальцы вцепились в Катину руку.
– Катя… Дочка… Ты прости его… Глупого… – еле слышно просипел он.
– Молчите, пап, ничего не говорите. Берегите силы, родной мой, – Катя плакала, гладила его по седым волосам, и из ее глаз текли горькие слезы.
– Все хорошо будет, выкарабкаемся. Вы же сами мне всегда говорили – все наладится. Нам еще Антошку вырастить надо, на ноги поставить. Не вздумайте уходить, слышите? Я без вас совсем одна останусь, некому мне больше помочь…
Врачи со скорой приехали быстро, минут через пятнадцать. Осмотрели старика и сказали – надо срочно в больницу. Целую неделю Петр Михайлович лежал в реанимации в тяжелом состоянии. И все эти дни Катя караулила в больнице. Спала на неудобном стуле прямо в коридоре. Антон все это время был у соседей под присмотром.
Валера за все время ответил на звонок сына всего один раз. Буркнул в трубку: «Да ладно вам панику разводить. Отец у меня крепкий, мужик старой закалки, все с ним нормально будет. А Катька просто как из мухи слона раздувает, чтобы привлечь внимание».
Только на восьмой день Петра Михайловича наконец перевели в обычную палату. Катя зашла к нему – уставшая, похудевшая, с огромными синяками под глазами от недосыпа, но с улыбкой на лице.
– Ну что, дед Петр, напугал ты нас, – тихонько сказала она и села на край его кровати.
– Врачи сказали, если все будет хорошо, к выходным уже домой выпишут. Кстати, у нас дома герань расцвела. Зеленая такая, красивая. Все как ты любишь.
Петр Михайлович медленно повернул голову к окну, и Катя увидела, как по его морщинистой щеке катится слеза.
– Спасибо тебе, доченька, – тихо, сиплым голосом ответил он. – Фамилию-то ты в паспорте сменила… А вот свою доброту никаким разводом не сотрешь. Ты для меня все равно дочкой останешься.
***
С тех пор прошло девять лет.
На пятидесятилетний юбилей Екатерины Савиной собралось так много гостей, что в доме все просто не поместились. Пришлось вытаскивать длинные столы прямо в сад, под большие яблони.
Антон, который вырос в плечистого двадцатитрехлетнего парня и уже работал архитектором, осторожно вел под руку старенького Петра Михайловича. Дед шел медленно, опираясь на деревянную палочку, но выглядел бодро.
– А ну-ка расступись, молодежь! – весело командовал старик, помахивая палкой. – Пропустите деда, я должен именинницу первый поздравить и расцеловать!
Катя вышла на крыльцо дома. Она выглядела отлично – спокойная, с красивой улыбкой. Рядом с ней шел Андрей – ее новый муж. Они познакомились здесь же, в поселке, когда Катя решила подремонтировать старый дедовский дом и искала мастеров.
Андрей оказался хорошим, спокойным мужчиной. Он принял Катю со всем ее прошлым, помог забыть старое, а ее взрослого сына Антона принял как своего. Год назад у них родились две девочки-близняшки. Сейчас эти маленькие годовалые девчонки весело ползали по зеленой траве в саду и громко смеялись.
А в это время чуть в стороне, прямо у деревянной калитки, стоял мужчина в старом сером пиджаке. Это был Валера.
Его никто не приглашал, он приехал сам, просто чтобы передать через сына подарок для Кати. Его «новая и свободная» жизнь с Анжелой закончилась очень быстро, буквально через пару лет после развода.
Они расстались со скандалом, долго судились, делили имущество, мебель и деньги – в общем, получил Валера все то, чем сам когда-то пугал Катю. Потом он пытался сойтись еще с одной женщиной, но тоже ничего не вышло, разбежались через полгода.
Сейчас Валера жил совсем один в маленькой хрущевке на окраине города, работал обычным инженером и часто по вечерам в одиночестве листал старые альбомы со студенческими фотографиями, где они с «Катькой-катастрофой» обнимались на фоне института.
Антон заметил отца, отошел от гостей и подошел к калитке. Он спокойно взял из рук отца коробку с подарком.
– Спасибо, пап. Пришел – так заходи к столу, чего у ворот стоять? Мама ругаться не будет, она не злится.
Валера посмотрел через ветки деревьев на Катю. Она в этот момент весело смеялась над какой-то шуткой Андрея. И выглядела по-настоящему счастливой женщиной.
– Нет, сынок, не пойду я, – тихо сказал Валера, и его голос заметно задрожал. – Зачем я там нужен, только праздник портить… Счастье свое я сам тогда, своими руками угробил. Думал, красиво поживу, весело будет. А получилось, что все дотла и сгорело. Ты передай ей от меня… пусть у нее все хорошо будет. Пусть будет счастлива.
– Да она и так счастлива, пап, – спокойно, но твердо ответил Антон. – Уже очень давно счастлива.
Валера молча повернулся и медленным шагом побрел по пыльной дороге в сторону автобусной остановки. А в саду под яблонями в это время было шумно и весело. Петр Михайлович высоко поднял свой бокал с вином, посмотрел на невестку и громко сказал:
– За тебя, Катерина! За мою названую дочку! Жизнь – штука сложная, и на штампах в паспорте мир не заканчивается. Семья – это там, где тебя любят и ждут. А у тебя этой любви и тепла на весь наш большой дом хватает!
Катя с улыбкой обняла мужа, прижала к себе подошедшего Антона, посмотрела на своих маленьких дочек, которые возились в траве, и счастливо рассмеялась.
