Долгожданная внучка родилась в конце декабря. Невестка Аня лежала после кесарева, молока не было, она плакала от усталости и беспомощности. Валентина приезжала каждый день. Варила, стирала, мыла посуду, качала внучку. Брала свёрток на руки, и та замолкала почти сразу — как будто чувствовала: эти руки знают, что делают.
Николай в эти дни ходил по квартире сына немного потерянным. Заглядывал в комнату, смотрел на кроватку, говорил «маленькая какая» и уходил на кухню пить чай. Он не умел ладить с младенцами — никогда не умел, и с Андреем так же было.
— Ты бы помог чем-нибудь, — сказала ему Валентина однажды тихо, когда они вдвоём мыли посуду.
— Я мешаю только, — сказал он. — Вы сами справляетесь.
В начале января, вечером, когда они ехали домой на троллейбусе — Николай, глядя в окно, —вдруг сказал:
— Валь, я бы съездил в Калязин. Давно собирался.
— В Калязин? — А, встреча же у вас…
— Пятьдесят лет выпуска. Мишка Орехов звонил, говорит — все собираются, неудобно не приехать. И к родне заеду — Надька звала сто раз. И на кладбище надо бы, давно не был у родителей. Стыдно, если честно.
— Езжай, — сказала Валентина. — Я тут нужна, с Аней.
— Ты не против?
— Коля, ну что ты спрашиваешь. Конечно, езжай.
— Я на недельку. Может, дней на десять.
— Езжай, говорю.
Она и правда не думала ничего плохого. Просто отпустила — как отпускала его всегда. Тридцать восемь лет вместе, и она знала: Николай человек надёжный, предсказуемый.
***
Через неделю после отъезда он позвонил.
— Валь, я задержусь ещё немного. Мишка попросил помочь — у него забор повалился, надо переделывать. Я же не могу приехать и не помочь.
— Ну помоги, раз просит.
— Дня три, не больше.
— Хорошо, Коля.
Прошло ещё десять дней. Николай позвонил снова.
— Валь, я на кладбище съездил, наконец. Там всё в запустении. Стыдно смотреть. Нашёл мастера, который возьмётся — оградку сделает, покрасит, плитку положит. Но раньше чем через две недели не сможет, у него заказы.
Валентина помолчала секунду.
— Две недели — это долго.
— Ну а что делать. Другого не найдёшь — тут мастеров раз-два и обчёлся. Я же не могу заказать и уехать, надо проследить.
— Ну правильно, — сказала она. — Папе с мамой надо.
— Ты не обижаешься?
— На что обижаться? Дело нужное.
Она не обижалась. Она вообще об этом почти не думала — Машенька в эти дни начала улыбаться по-настоящему, не рефлекторно, а осмысленно, и это занимало всё свободное место в голове.
Прошла третья неделя. Потом четвёртая начиналась. Звонки становились всё короче.
«Всё нормально, ещё дела».
«Скоро».
«Не жди на выходных, задержусь ещё чуть-чуть».
«Нормально, Валь, всё нормально».
Голос был ровный — но странный. Валентина слушала и каждый раз думала: что-то не то. Не могла сказать что — просто интонация. Он так никогда не говорил раньше — коротко, только по делу.
Однажды вечером она сидела у Ани, кормила Машеньку из бутылочки — та причмокивала сосредоточенно, таращила глаза в потолок — и поймала себя на том, что не может вспомнить, о чём они с Николаем разговаривали в последний раз. Пыталась вспомнить и не могла.
— Валентина Петровна, вы не устаёте так ездить каждый день? — спросила Аня из комнаты.
— Нет, — сказала Валя. — Мне не тяжело.
И это было правдой. Здесь ей было понятно, что делать.
***
На исходе четвёртой недели он позвонил среди дня — не вечером, как обычно. Валентина стояла на кухне у Ани, помешивала смесь для Машеньки. Взяла трубку, зажала плечом.
— Валь, — сказал он. И замолчал.
— Да, Коля.
— Я хотел сказать тебе кое-что. — Пауза. — На встрече была одноклассница. Тамара Сёмина. Ты не знаешь её. Мы дружили с ней тогда, в классе. Она нравилась мне, я ей — но как-то не сложилось, а потом я уехал.
— Ну и что? — сказала Валентина. Она убавила огонь.
— Она вдова уже три года. Живёт там же, в родительском доме. Мы разговорились на вечере — и как-то… засиделись. До ночи говорили. Я остался у неё. Просто поговорить, Валь, понимаешь, просто поговорить было не с кем столько лет по-настоящему…
Валентина положила ложку на край стола. Села на табурет. За окном во дворе кто-то смеялся — громко, беспечно.
— Понимаю, — сказала она тихо. — Дальше.
— Я остался у неё ещё раз. И ещё. И как-то незаметно прошёл месяц. — Голос у него стал совсем тихим. — Валь, я не знаю, как сказать это правильно. Наверное, нет правильных слов.
— Скажи как есть.
— Я, наверное, не вернусь. Прости меня.
В комнате Аня напевала Машеньке — тихонько, себе под нос. За окном смеялись. На плите грелась смесь.
Всё было как обычно.
Только внутри что-то сдвинулось — медленно, тяжело.
— То есть как — не вернёшься? — сказала она. Не закричала, не сорвалась — просто спросила.
— Мне здесь хорошо, Валь. Понимаешь — хорошо. Как будто я живой снова. Как будто я вспомнил что-то. Я не умею это объяснить, но…
— Ты объясни.
— Я не могу. Нет слов.
Она помолчала. Смотрела на смесь, на жёлтую стену над плитой, на магнитик на холодильнике.
— А дома тебе было плохо? — спросила она, наконец.
Он не ответил. Долго молчал — и это молчание было ответом. Таким, который не перебьёшь и не оспоришь.
— Ладно, — сказала Валентина. — Я поняла.
— Валя, я хочу, чтобы ты знала — ты ни в чём не виновата. Ты…
— Коля, — перебила она спокойно, — у меня смесь пригорит. Я потом перезвоню.
Она нажала отбой. Встала. Сняла ковшик с огня.
Постояла секунду, глядя в стену перед собой.
Потом взяла бутылочку и начала переливать смесь.
***
Вечером приехал Андрей — Аня позвонила ему сразу, как только услышала разговор. Он ходил по комнате, и Валентина видела, как у него на скулах ходят желваки.
— Я поеду к нему. Поговорю.
— Не поедешь, — сказала женщина.
— Мам, ну он же бросил тебя! Вы тридцать восемь лет…
— Андрей. — Она подняла на него глаза. — Ему шестьдесят девять лет. Что ты ему скажешь?
— Что он идиот и эгоист.
— Это он и без тебя знает.
— Мам, ну нельзя же вот так…
— Можно, — сказала она просто. — Он взрослый человек.
Аня обняла свекровь, молча. Валентина похлопала её по спине.
— Всё нормально, Аня. Иди к Машеньке.
Дома она закрыла дверь, прошла на кухню, поставила чайник. Привычным движением достала две кружки — и поставила одну обратно. Постояла, глядя на оставшуюся.
Ночью не спала почти. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как за стеной тикают часы. Слёз не было — странно, она думала, что будут.
Достала телефон, нашла его фотографию — с прошлого лета, они ездили к Светке с Борей на дачу, жарили шашлык. Николай стоял у яблони, щурился от солнца, немного смущённый объективом. Обычная фотография. Таких сотни на телефоне.
Она смотрела на неё долго. Пыталась что-то почувствовать — горе, или злость, или хотя бы обиду. Не получилось. Убрала телефон. Закрыла глаза.
***
Через две недели он позвонил вечером.
— Валь, мне нужно забрать кое-что. Книги, документы. Я могу приехать завтра?
— Приезжай, — сказала она. — Я дома.
— Ты… как ты?
— Нормально, Коля. Приезжай.
Она положила трубку и пошла в кухню ставить тесто на пирог. Не потому что хотела его угостить — просто руки должны были быть заняты.
Он позвонил в дверь в половине двенадцатого. Она открыла — и первую секунду просто смотрела. Похудел немного, или ей казалось. Стоял на пороге со старым кожаным портфелем, который она терпеть не могла — говорила, выброси, несолидно. Он всегда отвечал: удобный.
— Проходи, — сказала она. — Чай поставлю.
— Не надо беспокоиться.
— Коля, я уже поставила.
Он разулся — долго возился с ботинками, шнурки путались, как всегда. Прошёл в коридор, огляделся — медленно, как человек, который пытается запомнить. Или прощается.
Зашёл в кабинет, закрыл дверь. Долго там что-то перебирал — Валентина слышала, как открываются ящики, шуршат бумаги. Потом вышел с книгами, сложил в портфель. Прошёл в спальню — шкаф открылся, потом закрылся. Он вышел с какой-то папкой.
Валентина нарезала пирог, разлила чай. Поставила блюдце с овсяным печеньем — тем, которое он любил.
Николай сел. Взял кружку в обе ладони, грел руки. Молчал.
— Пирог свежий, — сказала Валентина. — Бери.
— Спасибо. — Он взял кусок. — С яблоками?
— С яблоками.
Он ел молча. Она пила чай и смотрела в окно. Где-то каркнула ворона.
— Как Маша? — спросил он наконец.
— Хорошо. Улыбается уже по-настоящему. На Андрея похожа становится — вот тут, — Валентина показала на свои брови, — и глаза его.
— Хорошо. — Он кивнул и посмотрел в стол. — Это хорошо.
— Андрей хотел к тебе ехать.
Николай поднял глаза.
— Я не пустила, — сказала Валентина. — Это наше дело, не его.
— Спасибо.
— Не за что.
Они помолчали. Часы в коридоре тикали. За окном качнулась ветка липы.
— Ты злишься? — спросил он тихо.
— Нет.
— Валя…
— Коля, я правда не злюсь. Я думала, буду. Но нет.
— Это хуже, чем если бы злилась.
— Наверное, — согласилась она.
Он доел пирог. Допил чай. Долго сидел, глядя в пустую кружку — как будто там было написано что-то, что помогло бы.
— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он наконец, — что ты ни в чём не виновата. Совсем. Это я…
— Коля, — перебила она мягко, — не надо.
Он встал. Взял портфель, прошёл в прихожую, надел куртку, начал обуваться. Шнурки снова путались — он сопел, наклонившись, как всегда делал.
Валентина стояла в дверях кухни и смотрела. Ожидала, что он скажет что-нибудь про развод.
Он выпрямился. Взял портфель. Обернулся.
— Ты хорошая, Валя, — сказал он тихо, и голос у него был виноватый и усталый одновременно. — Ты всегда была хорошая. Лучше меня — точно.
— Знаю, — ответила она.
Он чуть улыбнулся — криво, одним углом рта. Открыл дверь.
— Береги себя.
— И ты.
Дверь закрылась — тихо, без хлопка.
Валентина прошла на кухню, убрала его кружку в раковину, сполоснула. Убрала со стола тарелку, вытерла крошки.
***
Ночью заснуть не получалось. Она лежала и думала не о том, что он сказал. И не о Тамаре. И не о тридцати восьми годах, которые теперь надо было как-то переосмыслить — это потом, это успеется.
Она думала о другом.
О том, что завтра она проснётся — и в квартире будет тихо. Послезавтра тоже. И в воскресенье. Тихо, и никто не сопит рядом, не гремит чайником в шесть утра, не оставляет очки на краю раковины.
Она думала: вот оно. Пустая квартира в семьдесят лет. Ужин на одну тарелку. Вечера, когда некому сказать даже самое простое: «Выключи свет в коридоре».
Она лежала и смотрела в потолок, чувствуя страх перед этой новой реальностью. Ей неожиданно пришла в голову мысль: если он вернётся, она его примет.
