Сын привел девушку с губами «уточки». Я молчала, как могла, но когда она назвала мой рулет «калорийной бомбой», не сдержалась
Сын позвонил днём и сказал, что вечером заедет не один, а с девушкой. Сказал как-то осторожно, но при этом с важностью, будто заранее готовился к моей реакции. Я спросила, надолго ли, а он замялся и ответил, что просто познакомить, ничего особенного, но по голосу было понятно, что для него это как раз очень даже особенное. Я сказала, что хорошо, пусть приезжают, и после звонка почему-то сразу пошла на кухню, хотя делать там было особо нечего.
Решила приготовить меренговый рулет. Пока взбивались белки, я думала о том, какая она может быть. Молодая, современная, может, резкая, может, наоборот, тихая. Про губы, если честно, я тогда ещё не думала.
Они пришли, сын вошёл первым и сразу сказал:
— Мам, познакомься, это Алина.
Я подняла глаза… и вот тут у меня внутри всё как будто остановилось. Потому что первое, что я увидела, были губы. Большие, блестящие, круглые, будто их надули насосом. Я даже растерялась и на секунду поймала себя на мысли, что не знаю, куда смотреть, потому что взгляд всё время туда возвращается сам.
Она протянула руку и сказала:
— Очень приятно.
Я автоматически улыбнулась в ответ и подумала, что если бы моя покойная свекровь увидела данное чудо современной косметологии, она бы потом месяц обсуждала это со всеми соседками по подъезду. Для нашего поколения такие губы — это не мода, а культурный шок.
Мы сели за стол. Сын сразу стал каким-то слишком внимательным, пододвигал ей стул, спрашивал, удобно ли, не холодно ли. Она села, положила телефон рядом с тарелкой, как будто он тоже участник ужина, и начала рассказывать о себе.
— Я вообще слежу за питанием. Сейчас без этого никуда.
— Это правильно, — ответила я. — Здоровье важнее всего.
Она кивнула и добавила:
— Я даже хлеб почти не ем.
Я снова кивнула, хотя внутри у меня мелькнула мысль, что если бы я всю жизнь не ела хлеб, я бы, наверное, уже давно была очень злым человеком.
Когда я принесла меренговый рулет, сын обрадовался.
— Мам, ты его сама сделала?
— А что, надо было заказывать? — спросила я.
Алина посмотрела на рулет, потом на меня, потом снова на рулет и слегка поморщилась, будто увидела что-то подозрительное.
— Красиво, конечно. Но это же сплошной сахар и жир. Настоящая калорийная бомба.
Я молчала. Честно старалась сдерживаться. Сын неловко засмеялся:
— Ну, мамина выпечка всегда была вкусной.
— Не сомневаюсь, — сказала она. — Просто я такое не ем.
И вот тут я уже почувствовала, как внутри у меня начинает закипать. Потому что дело было не в рулете. И даже не в словах. А в том тоне, в котором это было сказано. Я посмотрела на сына, потом на неё и вдруг подумала, что если я сейчас снова промолчу, то потом буду молчать всегда.
Поставила чашку на стол чуть громче, чем нужно, и сказала:
— Ну что ж, каждому своё. Мы, видно, люди попроще.
Она посмотрела на меня своими большими глазами над этими губами и улыбнулась так, будто вообще не поняла, что происходит. А я в этот момент уже знала, что вечер только начинается и дальше будет куда интереснее.
После моей фразы про «людей попроще» за столом повисла тишина. Сын уткнулся в чашку с чаем. Алина сделала глоток воды и посмотрела на меня внимательно, уже без улыбки, как будто наконец решила рассмотреть поближе.
— Я никого не хотела обидеть, — сказала она. — Просто сейчас другое время. Мы больше думаем о здоровье.
— Я тоже думаю о здоровье, — ответила я. — Просто в моё время здоровье не измеряли количеством калорий.
Сын тут же встрял:
— Мам, ну давай без этого, ладно?
Я посмотрела на него и вдруг отчётливо поняла, что он сейчас пытается усидеть на двух стульях и очень боится упасть. И от этого мне стало даже не обидно, а как-то горько и смешно одновременно.
Алина снова посмотрела на рулет и сказала:
— Я вообще не понимаю, зачем готовить столько сладкого. Это же вредно.
И вот тут у меня внутри что-то окончательно щёлкнуло. Я отложила вилку и сказала так, что сама себя удивила:
— А я не понимаю, зачем делать губы такими, что ими сложно есть. Но я же молчу.
Сын поднял голову:
— Мам…
Алина покраснела, губы её стали ещё заметнее, и она резко ответила:
— Это вообще не ваше дело.
— Вот именно, — сказала я. — И мой рулет тоже не ваше.
Повисла пауза. Телефон на столе завибрировал, но никто к нему не потянулся. Сын выглядел так, будто ему срочно нужно выйти. А я сидела и думала, что, может быть, впервые за долгое время сказала то, что действительно чувствовала, а не то, что «положено».
Алина первой встала из-за стола.
— Спасибо за ужин. Но мне пора.
— Конечно, — ответила я. — Я вас не держу.
Сын пошёл её провожать. В прихожей они о чём-то тихо спорили, я слышала обрывки фраз, его раздражённое «ну подожди», её резкое «ты вообще видел, как она со мной разговаривает». Дверь захлопнулась, и в квартире стало так тихо, что я услышала, как тикают часы на стене, которые давно собиралась выбросить, но всё никак не доходили руки.
Сын вернулся минут через десять. Сел обратно за стол, посмотрел на рулет и сказал:
— Зачем ты так, мам?
— А как надо? — спросила я. — Делать вид, что мне всё нравится?
Он вздохнул и потер лицо руками.
— Ты просто не понимаешь… Сейчас всё по-другому.
— Я понимаю одно, если человек приходит в дом и первым делом называет еду «калорийной бомбой», это не про здоровье. Это про отношение.
Он долго молчал, потом тихо сказал:
— Она сказала, что больше к тебе не придёт.
— Ну и не надо, — ответила я. — Я же к ней тоже не собиралась.
Он вдруг усмехнулся, устало, без радости:
— Ты знаешь, я сам иногда устаю от этого всего. От подсчётов калорий, от вечного «нельзя».
Я подвинула к нему тарелку с рулетом.
— Тогда ешь. И чай пей пока горячий.
Он взял вилку, отломил кусочек, попробовал и сказал:
— Вкусно.
Мы сидели молча, но это было уже другое молчание. Потом он встал, обнял меня и сказал:
— Какая же ты у меня характерная.
— А ты у меня послушный, — ответила я.
Сын ушёл поздно вечером. А я ещё некоторое время сидела на кухне. Доедала рулет и думала о том, что мир, конечно, меняется, и я не обязана всё в нём принимать. Иногда достаточно просто остаться собой, даже если кому-то это кажется неправильным.
