Сожитель отодвинул тарелку с ужином и заявил: «Готовишь так себе, поучись у моей мамы». Через минуту он был за дверью
«Готовишь ты так себе, тебе нужно поучиться у моей мамы»
* * *
– Пресновато, – сказал он и отодвинул тарелку.
Я стояла у мойки и смотрела на эту тарелку. Час сорок минут я варила суп. Бульон куриный, зажарку делала на сливочном масле, домашнюю лапшу скалкой раскатывала сама — тесто тугое, запястья потом ныли весь вечер. Перебрала петрушку, нарезала мелко. Попробовала бульон трижды, показалось — в самый раз.
– Пресновато, – повторил Виталий. Как будто я не расслышала с первого раза.
Он взял солонку и посолил сам. Попробовал ещё раз. Поморщился — чуть-чуть, едва заметно, но я уже научилась замечать.
– Ну, ничего, – сказал он примирительно. – Есть можно.
Есть можно. Час сорок минут — и вот же итог.
Я отвернулась и начала мыть кастрюлю. Просто чтобы было куда деть руки. Воды набрала горячей, почти обжигающей — поначалу даже не почувствовала.
Мы встречались уже три месяца. Виталию сорок два, мне тридцать девять. Познакомила Лена с работы — сказала «серьёзный мужик, давно один, ищет что-то настоящее». Может, и ищет. Только пока нашёл повод сравнивать мою еду с маминой.
За эти три месяца мы виделись примерно двенадцать раз. На восьми встречах из двенадцати я готовила. Ни разу — слышите, ни одного раза — он не сказал «вкусно». Молчал, или вот так: «есть можно».
Виталий доел суп наполовину. Взял телефон, стал листать что-то. Я принесла ему чай — принял молча, поблагодарил потом, уже в дверях. Вежливо. По-деловому.
Я смотрела, как он уходит, застёгивает куртку, не оглядывается. Ведь я же не просила хвалить. Просто не критиковать. Это же так немного — промолчать, если не понравилось.
Когда дверь за ним закрылась, я постояла на кухне минуту. Потом вылила остатки супа в раковину. Три литра. Час сорок минут.
Вот же так и работает, оказывается. Час сорок минут готовишь — и выливаешь. Потому что не стал есть.
Через неделю он написал в Telegram: «Зайду в субботу, если не против». Я написала: «Хорошо». Сама не поняла зачем.
* * *
В субботу я жарила котлеты.
Свинину с говядиной купила на рынке — хорошую, с прожилками жира, попросила прокрутить дважды. Лук пропустила через тёрку, чтобы не было кусочков. Батон замочила в молоке заранее. Фарш мяла руками минут двадцать — руки уставали, я перекладывала из ладони в ладонь, как учила мама. Котлеты лепила аккуратно, одного размера. Жарила ровно на среднем огне, следила, переворачивала вовремя. Час ровно от начала до конца.
Рядом — пюре на молоке и сливочном масле, салат из помидоров со свежим огурцом. Всё тёплое, всё свежее.
Виталий сел, взял котлету, разрезал. Долго смотрел на срез — будто проводил экспертизу. Попробовал.
– Жестковаты немного, – сказал он.
Я промолчала. Тут же отметила про себя: второй раз. Суп был пресным, котлеты жёсткие.
– Мама у меня котлеты делает — вот это да. Буквально тают во рту. Я у неё каждое воскресенье раньше ел, пока жил рядом. Секрет какой-то есть у неё, не знаю.
Третье упоминание мамы за три месяца. Я уже считала. Первый раз — когда я сварила борщ: «Мама борщ иначе заправляет, у неё гуще». Второй — когда пекла блины на масленицу: «Мама тонкие делает, почти как бумага». Теперь вот котлеты.
Я смотрела на него и думала: может, это просто его манера разговора? Может, не понимает, что это обидно? Вырос с мамой-поваром, привык к определённому вкусу — и всё остальное для него просто не дотягивает?
Но ведь я тоже умею готовить. Пятнадцать лет варила, жарила, пекла на семью. Сначала была замужем — одиннадцать лет. Потом развод четыре года назад. И всё равно варю, жарю, пеку — теперь для себя и для детей. Для Артёма, которому четырнадцать, и для Маши, которой одиннадцать. Они едят и говорят спасибо. Даже без напоминания.
– Надо было тогда к маме идти, – сказала я. Тихо, без злости. Просто констатировала факт.
Виталий поднял глаза от тарелки.
– Ты чего?
– Ничего. Кушай.
Он доел одну котлету. Больше не взял. Пюре съел, помидоры тоже. Пять котлет остались лежать на блюде нетронутыми. Уходя, сказал «спасибо за ужин» — вежливо, коротко, ни слова лишнего.
Маша вышла за водой, когда он уже одевался. Посмотрела на него, сказала «до свидания». Он кивнул. Ушёл.
Дочка посмотрела на меня — внимательно, как умеют только дети, которые чувствуют, что что-то не то.
– Всё нормально, – сказала я. – Иди учить.
Она ушла. А я стояла перед пятью нетронутыми котлетами и думала: ведь я старалась. Ведь даже на рынок с утра поехала, не в ближайший магазин. Ведь целый час у плиты — и не попросила ни помощи, ни слова благодарности. Только чтобы не слышать «жестковаты».
Через две недели он позвонил и спросил, можно ли снова зайти. Я зачем-то сказала: можно.
* * *
К третьему разу я уже точно знала: он не изменится. Но всё равно пекла пирог.
Яблочный, с корицей. Продукты покупала накануне вечером — мука, масло, пять яблок антоновки, сахар, яйца, сметана. Шестьсот восемьдесят рублей на кассе. Тесто замешивала с вечера, убирала в холодильник на ночь — так корочка выходит лучше, рассыпчатее. В воскресенье с утра чистила яблоки, нарезала тонкими дольками. Пирог стоял в духовке пятьдесят пять минут, потом ещё пятнадцать остывал.
Итого — два часа работы плюс шестьсот восемьдесят рублей. Плюс воскресное утро.
Виталий пришёл в семь. Снял куртку, вымыл руки, сел. Я поставила перед ним чай и положила кусок — с хорошей румяной корочкой, с карамелизованными яблоками.
Он взял вилку. Попробовал. Жевал медленно, будто размышлял.
– Сыровато немного, – сказал он. – В серединке как будто не пропеклось.
Я тут же взяла свой кусок и разрезала прямо при нём. Пирог был золотой насквозь, сухой, пропечённый.
– Мой пропечён, – сказала я спокойно.
Виталий пожал плечами.
– Ну, может, мне с краю кусок неудачный достался.
Может быть. Только уже третий ужин подряд — что-то неудачное. Борщ, котлеты, пирог. И каждый раз — мама. Мама лучше, мама иначе, мама вкуснее. Интересно даже, зачем он вообще сюда приходит — к женщине с её пресным супом и сырым пирогом?
Я убрала блюдо с пирогом со стола. Поставила на подоконник — молча. Виталий посмотрел на это движение. Ничего не сказал.
Допил чай. Поговорили ещё о чём-то — о его работе, о соседях, о погоде. Я отвечала нормально, ровно. Но пирог на стол уже не вернула.
Когда он уходил, спросил как ни в чём не бывало:
– На следующей неделе в пятницу тебе удобно?
Я помолчала секунду. Потом зачем-то сказала:
– Удобно. Приходи, сделаю курицу с картошкой.
– О, курица — это хорошо. Давно уже нормальной курицы не ел, – сказал он.
Нормальной. Я запомнила это слово.
* * *
В пятницу я встала заранее.
Курицу купила накануне — целую, полтора килограмма, охлаждённую, не замороженную, у проверенного продавца. Молодую картошку, чеснок, лимон, розмарин. Восемьсот пятьдесят рублей — чек оставила на столешнице. Не знаю зачем. Может, чувствовала уже.
Курицу замариновала с утра — натёрла смесью масла, чеснока, лимонного сока и трав, убрала в холодильник. Потом достала, дала прогреться. Поставила в духовку на сто восемьдесят — восемьдесят минут, потом ещё двадцать под грилем, чтобы корочка схватилась. Картошку обложила вокруг прямо в форме — она взяла весь сок и жир, стала золотой, почти хрустящей по краям.
К семи часам на кухне пахло так, что Маша выглянула из комнаты:
– Мам, когда ужинать?
– Подожди Виталия, – сказала я.
Она ушла. Артём сидел у себя с наушниками.
В семь ровно позвонили в дверь.
Виталий разулся, прошёл на кухню, втянул носом воздух.
– Пахнет хорошо, – сказал он.
Я тут же это отметила. Пахнет хорошо. Ладно. Посмотрим.
Достала форму, разложила по тарелкам. Ему — ножку и бедро, хорошую порцию. Картошки насыпала щедро. Себе — крыло. Хлеб, зелень, соус на столе.
Виталий взял нож и вилку. Отрезал кусок. Попробовал.
Я смотрела на него. Ладони под столом сжались сами — я даже не сразу это заметила.
– Знаешь, – сказал он, откладывая вилку, – пересушена немного. И чеснока многовато — перебивает вкус. Мама вот запекает курицу в рукаве — она тогда сочная получается, нежная, сама от кости отходит. Тебе надо у неё поучиться. Она бы с удовольствием показала, если попросишь.
Восемьдесят минут в духовке. Восемьсот пятьдесят рублей. Курица с золотой хрустящей корочкой.
И — «пересушена», «чеснока много», «поучись у мамы».
Я смотрела на него. Он уже снова отрезал — ел. Ел мою «пересушенную» курицу, жевал и одновременно объяснял, как правильно готовить, и даже предлагал записаться к маме на урок. Совершенно спокойно. Почти доброжелательно.
Что-то щёлкнуло внутри. Не громко. Почти тихо. Но очень отчётливо.
Я встала из-за стола.
Взяла его тарелку — он даже договорить не успел — и спокойно, не торопясь, понесла в прихожую. Поставила на полочку для ключей, прямо рядом с его курткой.
Вернулась в кухню. Виталий сидел с открытым ртом.
– Оля, ты что творишь?
– Тарелка в прихожей, – сказала я ровно. – Возьмёшь с собой, если хочешь. Или поедешь к маме — у неё, говоришь, всё-таки вкуснее. Значит, там тебе и надо ужинать.
Он смотрел на меня. Я видела, что он по-настоящему не понимает. Только что сидел за столом, ел, разговаривал — и вдруг тарелку уносят. Это не вписывалось ни в какую его картину.
– Ты серьёзно? – голос стал жёстче. – Это вообще нормально?
– Абсолютно серьёзно.
В дверях кухни появилась Маша. Зашла за стаканом воды и тут же замерла — почувствовала. Посмотрела на меня, на Виталия, снова на меня.
– Мам?
– Всё хорошо, зайди к себе, – сказала я спокойно.
Она ушла без слова. Умная девочка.
Виталий поднялся. Лицо красное, губы сжаты.
– Значит, вот так. Выгоняешь. За что — объяснишь хоть?
– Я три месяца объясняла едой. Ты, кажется, не слышал.
Он постоял. Потом молча взял куртку с вешалки и шапку. Тарелку с курицей в прихожей не тронул.
Я открыла дверь.
Он вышел. Я закрыла — аккуратно, без хлопка.
Прислонилась к двери спиной. Слушала шаги — первый пролёт, второй, потом тишина.
Руки не дрожали. Сердце стучало ровно. Я даже не сразу поняла, что выдохнула, — просто почувствовала, что стало легче. Не потому, что злость ушла — злости, кажется, уже и не было. Просто что-то тяжёлое, что я таскала три месяца, вдруг перестало весить.
Я вернулась на кухню. Взяла свою тарелку, отрезала кусок курицы. Попробовала.
Всё-таки вкусно. Сочная, корочка хрустит, чеснок именно такой, как надо — в самый раз. Я съела всё, не торопясь.
Позвала детей. Артём прибежал сразу — учуял запах ещё с порога. Маша вышла осторожно, посматривала на меня.
– Он ушёл? – спросила она тихо.
– Ушёл.
– Навсегда?
Я посмотрела на неё. Одиннадцать лет, а уже всё понимает.
– Скорее всего, – сказала я.
Она кивнула — спокойно, почти с облегчением. Взяла тарелку, попробовала.
– Мам, вкусно, – сказала она просто.
Я засмеялась. Артём тоже — не понял чему, но за компанию. Мы сидели втроём и ели, за окном темнело, был самый обычный пятничный вечер, и мне было по-настоящему хорошо. Не «ничего», не «есть можно» — по-настоящему.
Ночью пришло сообщение в Telegram: «Оля, это было некрасиво с твоей стороны». Утром ещё: «Ты могла просто сказать, если что-то не нравится. Зачем так?». Потом: «Давай поговорим, я не понял, что случилось».
Я читала и не отвечала. На четвёртый день заблокировала.
* * *
Прошло три недели.
Лена поймала меня у кофемашины и сказала вполголоса: «Виталий обиделся. Говорит, ты его выгнала с тарелкой в прихожей, как собаку. Говорит, это было унизительно». Я кивнула. Лена помолчала, потом добавила тихо: «Ну, он, конечно, сам не подарок».
Виталий больше не пишет. Я не звоню.
В прошлую пятницу снова запекла курицу — для детей. Маша попросила добавки. Артём сказал: «Мам, это лучшее, что ты вообще готовишь». Я сказала спасибо.
Сплю нормально. Готовлю для тех, кому вкусно.
Только вот вопрос у меня к вам, девочки. Тарелка в прихожей — это я перегнула? Или три месяца «пресновато», «жестковаты» и «поучись у моей мамы» — это уже достаточный срок, чтобы открыть дверь?
