Ресторан «Панорама» на двадцать втором этаже был тем самым местом, где три месяца назад они впервые встретились. Тогда Лариса и представить не могла, что вернётся сюда с этим же мужчиной. Но вот они сидели друг напротив друга, за окном медленно гас закат и Григорий, поправив воротник рубашки, полез во внутренний карман пиджака.
— Лариса, — начал он, — я долго думал, как это сделать. Может, слишком пафосно получится, но… Ты знаешь, что я не мастер красивых слов. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты — тот человек, с которым я хочу просыпаться каждое утро. Выходи за меня.
Он положил на стол бархатную коробочку, открыл её. В свете свечи блеснуло кольцо.
Лариса смотрела на его лицо, в котором не было ни тени сомнения. И она поняла, что хочет сказать «да». Не потому, что ей уже сорок два и дочь растёт без отца, а потому, что рядом с этим человеком она чувствовала себя не одиноко.
— Да, — сказала она, и улыбка расползлась по лицу сама собой. — Да, конечно, да.
Гриша выдохнул так, будто держал в лёгких воздух последние пять минут. Взял её руку, надел кольцо и подозвал официанта:
— Бутылку вашего лучшего шампанского.
Лариса смеялась, а внутри было легко и тепло, как бывает, когда наконец-то попадаешь туда, куда долго шёл.
Про сына Гриша рассказал ей ещё на третьем свидании. Тогда они сидели в парке на скамейке, ели мороженое, и он произнёс:
— У меня есть семилетний сын. Живёт с бывшей женой в другом городе. Я езжу к нему раз в месяц на выходные. И, если честно, хочу забрать его к себе, если получится с бывшей договориться. Ты должна знать это сразу, чтобы потом не было сюрпризов.
Лариса тогда пожала плечами:
— У меня тоже дочь. Ей пятнадцать. Так что я понимаю, о чём речь. Ребёнок не сюрприз, это часть жизни.
Она действительно так думала. В тот момент ей казалось, что все дети — это просто дети, что она справится, а ее Даша, спокойная и рассудительная, найдёт общий язык с любым мальчиком. Она даже представить не могла, что этот разговор в парке станет тем зерном, из которого вырастет её личная катастрофа.
Свадьбу решили играть в июне, на берегу озера, в загородном клубе, который Григорий нашёл по чьей-то рекомендации. Лариса сначала отнеслась к идее с прохладцей, ей хотелось чего-то попроще, но Гриша загорелся:
— Я не хочу, чтобы это было «как у всех». Ты заслуживаешь нормального праздника. Мы не в том возрасте, чтобы стесняться своих желаний.
И понеслось. Лариса втянулась в подготовку с головой: выбирала платье в салоне на Кузнецком, где с ней носились как с писаной торбой, спорила с флористом о том, какие розы лучше — персиковые или кремовые, — и в итоге остановилась на пионах. Григорий занимался меню, арендой и списком гостей. Список получился внушительным: сорок два человека, включая всех родственников. Григорий настаивал:
— Если приглашать, то всех. А то обидятся.
— Да ради Бога, — смеялась Лариса. — Только твоя тётя из Самары сама не приедет.
— Пусть не приедет, главное пригласить.
По вечерам они созванивались, обсуждали тайминг, спорили из-за того, где сидеть музыкантам. Лариса начинала верить, что всё будет хорошо. Её дочь Даша к идее маминого замужества отнеслась нейтрально:
— Главное, чтобы он не бесил. Ну и чтобы не лез ко мне с разговорами по душам. Терпеть этого не могу.
— Он не будет лезть.
— Тогда ладно. Только, мам, если он переедет к нам со своим ребёнком… Ты уверена?
Лариса тогда отмахнулась:
— Даша, ну что ты как маленькая. Мальчик как мальчик.
Она сама не знала, насколько ошибается.
Григорий привёз сына в середине мая, якобы на неделю, «чтобы вы познакомились, а заодно чтобы он привык к городу, к квартире». Лариса подготовилась: купила мягкую игрушку — большого плюшевого ежа, потому что Григорий сказал, что сын любит животных, — испекла печенье, прибралась в комнате, где мальчику предстояло жить. Она даже купила новое постельное бельё с машинками, хотя Гриша сказал, что это лишнее.
— Не лишнее, — возразила она. — Человек приезжает в новый дом. Должно быть уютно.
— Ты слишком стараешься, — усмехнулся Григорий. — Он привык к другому.
— К какому?
— Увидишь.
Он не стал уточнять, и Лариса не придала этому значения.
Встреча произошла в субботу, в три часа дня. Григорий открыл дверь своим ключом, и Лариса вышла в прихожую, улыбаясь, с ежом за спиной. Мальчик — худой, светловолосый, с острым взглядом исподлобья — вошёл первым, не разуваясь, и сразу прошёл в гостиную, не поздоровавшись.
— Даниил, — сказал Григорий спокойно, но с нажимом, — поздоровайся с Ларисой.
Мальчик обернулся, посмотрел на неё и выдавил что-то нечленораздельное — не то «здрасте», не то «дасьте», — и вцепился в пульт от телевизора, который лежал на полке.
— Это Лариса, — терпеливо продолжил Григорий. — Мы с ней вместе.
— А где мама? — громко спросил мальчик, и в голосе его не было ни робости, ни смущения.
— Мама осталась дома. Ты же знаешь. Мы с тобой договаривались, что ты проведёшь здесь неделю.
— Я хочу к маме!
— Даня.
— Хочу к маме! — уже громче, и Лариса увидела, как мальчик сжимает кулаки, как краснеет его лицо. — Хочу! Хочу! Хочу!
Он начал топать ногами, а потом и вовсе повалился на пол, закричал, задёргал руками и ногами. Это было так неожиданно, что Лариса отступила назад, прижимая к себе плюшевого ежа.
— Даня, прекрати, — Григорий присел рядом, попытался его поднять. Мальчик вырывался и кричал, кричал. — Даня, мы же договаривались!
— Хочу к маме! Уйди! Уйди!
Лариса стояла в дверях гостиной и смотрела на это, не зная, что делать. Она видела детские истерики, у Даши в три года были, но здесь было другое. Это был не каприз. Это был какой-то животный, бессмысленный протест, и в глазах мальчика не было ни капли понимания того, что происходит вокруг.
— Гриша, — тихо позвала она, — может, ему воды?
— Он не будет пить, — ответил Гриша, не оборачиваясь. — Он всегда так первые дни. Привыкнет.
«Привыкнет». Лариса смотрела, как мужчина, которого она любила, пытается успокоить собственного сына, и не может. Мальчик продолжал биться на полу, что-то выкрикивая, и его речь была невнятной, точно он говорил с набитым ртом.
— Он… — Лариса осеклась, не зная, как сформулировать вопрос. — Он всегда так разговаривает?
— Как?
— Ну… нечётко. Слова проглатывает.
Григорий, наконец, поднялся, оставив мальчика лежать на полу. Взял Ларису за локоть, отвёл на кухню, и сказал тихо:
— У него логопедические проблемы. Врачи говорят, что это от стресса. Бывшая… она с ним не особо занимается. Я пытался с ней говорить, но там сложно. Она сама… не очень стабильная.
— В смысле?
— В смысле, что она может сорваться на него из-за пустяка. Кричит. Он привык к крику. Поэтому и сам кричит.
Лариса заглянула в гостиную. Мальчик уже перестал биться, но лежал на полу. Ежу он не обрадовался, даже не взглянул на него.
— Он не хочет со мной знакомиться, — сказала она.
— Он ни с кем не хочет знакомиться. Дай ему время.
Время шло. Час, два, три. Мальчик не выходил из своей комнаты, той самой, где Лариса постелила бельё с машинками. Он сидел на кровати, уткнувшись в телефон, и когда Григорий пытался с ним заговорить, отвечал односложно или вообще молчал. К ужину выйти отказался. Отец отнёс ему тарелку, но через полчаса обнаружил её нетронутой на тумбочке.
— Он так может? — спросила Лариса, когда они вдвоём ели на кухне.
— Может. Он не голодный. Он просто… не хочет.
— А если он вообще не будет есть?
— Будет. Потом, ночью, попросит.
Ночью Лариса проснулась от крика. Мальчик кричал в своей комнате. Лариса, накинув халат, вышла в коридор. Гриша уже был там, сидел на стуле рядом с кроватью сына, что-то говорил ему, гладил по голове. Мальчик отталкивал его руки.
— Что случилось? — шёпотом спросила Лариса.
— Кошмар приснился. Бывает.
— Часто?
Григорий не ответил. Лариса вернулась в спальню, легла, но уснуть уже не смогла. Она лежала и слушала, как за стеной мужчина, которого она выбрала в мужья, пытается успокоить своего сына, и не могла отделаться от мысли, что это не разовая акция. Это было что-то другое.
Утром мальчик вышел к завтраку сам. Молча сел за стол и стал есть, чавкая и разбрызгивая кашу. Лариса попыталась завязать разговор:
— Даня, а ты любишь мультики?
Он посмотрел на неё, как на пустое место, и продолжил есть.
— У тебя, наверное, есть любимый герой?
— Не разговаривай со мной, — сказал он вдруг чётко, и Лариса растерялась.
— Почему?
— Потому что ты не мама.
Григорий вмешался:
— Даня, так нельзя говорить. Лариса мой друг, она хочет с тобой познакомиться.
— Она не друг. Ты с ней целуешься.
Лариса поперхнулась чаем. Григорий покраснел:
— Откуда ты знаешь?
— Видел на фотографии у тебя в телефоне.
— Ты брал мой телефон?
— Да. И что?
Григорий хотел что-то сказать, но мальчик уже встал из-за стола, отодвинув тарелку так резко, что она перевернулась. Каша растеклась по столу. Григорий вскочил, схватил его за руку, но мальчик вырвался и выбежал из кухни, громко топая и что-то крича.
— Прости, — сказал Григорий, глядя на лужу каши. — Он… он проверяет границы.
— Он проверяет границы каждые пять минут, — ответила Лариса. — Это не границы, Гриша. Это что-то другое.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что он не просто плохо воспитан. Он… — она подбирала слова, — он как будто не слышит, что ему говорят. Как будто его нет здесь, с нами. Он в каком-то своём мире, где всё можно.
Григорий смотрел на неё с таким выражением, будто она сказала что-то неприличное.
— Ему семь лет. Он пережил развод родителей. Ему тяжело.
— Я понимаю. Но…
— Что «но»?
— Ничего.
Лариса не стала продолжать. Но вечером, когда Гриша вышел в магазин, а мальчик сидел в гостиной перед телевизором, она присела рядом и попробовала ещё раз:
— Даня, а ты знаешь, что у меня есть дочь? Её зовут Даша. Она старше тебя. Ей пятнадцать. Сейчас она у бабушки гостит.
— И что?
— Ничего. Просто она тоже будет жить с нами. Может, вы подружитесь.
— Я не хочу с ней дружить.
— Почему?
— Потому что я хочу к маме.
— Но твой папа хочет, чтобы ты жил с ним.
— Папа меня не любит.
Лариса опешила:
— Почему ты так думаешь?
— Потому что он меня бросил. Он живёт с тобой, а не с нами. Он предатель.
Мальчик сказал это спокойно, без истерики. Лариса поняла, что за его криками и непослушанием стоит не просто каприз, а глубокая обида, с которой он не умеет справляться. И она не знала, как с этим быть.
На следующий день случилось то, что перевернуло всё. Мальчик нашёл в шкафу Дашину коллекцию фигурок — маленькие стеклянные звери, которые девочка собирала несколько лет, — и начал их кидать об стену. Одна фигурка разбилась. Потом вторая. Лариса услышала звон из комнаты дочери, прибежала и увидела, как мальчик методично, с каким-то мрачным удовольствием, разбивает то, что ему не принадлежит.
— Даня! Стой! Что ты делаешь?
Он обернулся, посмотрел на неё и бросил ещё одну фигурку.
— Это не твоё! — закричала Лариса. — Это вещи моей дочери!
— А мне всё равно, — ответил он и улыбнулся.
Вот эта улыбка — спокойная, почти довольная — напугала Ларису больше всего. Не злость, не истерика, а именно удовлетворение от того, что он сделал кому-то больно. Она схватила его за руку, отвела в комнату и закрыла дверь. Он начал кричать, стучать ногами в дверь, но она не открыла. Простояла под дверью минут десять, пока он не затих.
Вечером она поговорила с Григорием. Точнее, попыталась.
— Он разбил Дашины фигурки. Три штуки. Разбил нарочно.
— Я заплачу за них. Сколько они стоят?
— Дело не в деньгах, Гриша. Дело в том, что он сделал это специально. Понимаешь? Он хотел сделать больно, разрушить.
— Ему семь лет. Он не понимает, что делает.
— Он все понимает. Он улыбался, когда бил.
Григорий замолчал. Походил по кухне, потом сказал:
— Я поговорю с ним.
— И что ты ему скажешь?
— Что так нельзя.
— А он послушает?
— Не знаю.
И это «не знаю» было честнее всего, что Лариса услышала за последние дни.
Она позвонила своей подруге Ирине, которая всегда говорила правду в лицо, даже когда её об этом не просили. Ирина выслушала, не перебивая, а потом спросила:
— Ты хочешь, чтобы я сказала тебе то, что ты хочешь услышать, или то, что ты должна услышать?
— То, что должна.
— Тогда слушай. Ты выходишь замуж за мужчину, у которого проблемный ребёнок. Не просто ребёнок, а ребёнок с явными нарушениями — эмоциональными, поведенческими, может, ещё какими-то. Ты хочешь жить с ними в одной квартире. Ты хочешь, чтобы твоя дочь жила с ними в одной квартире. Ты понимаешь, что это значит?
— Ну…
— Это значит, что каждое утро ты будешь просыпаться и не знать, что тебя ждёт. Твоя дочь будет запираться в своей комнате, потому что в гостиной кто-то бьётся в истерике. Это значит, что ты будешь тратить силы, нервы и время на чужого ребёнка, который не хочет с тобой жить и не будет тебя слушаться. А Гриша будет разрываться между тобой и сыном, и в итоге ты окажешься крайней. Ты этого хочешь?
— Я люблю его.
— Ты любишь мужчину. А его сына ты не любишь и не полюбишь. И никто бы не полюбил на твоём месте. Это не твой ребёнок, и он тебя не принял. И не примет. Ты для него разлучница, которая забрала папу. И он будет мстить. По-своему, как умеет. Ты готова к этому?
Лариса молчала.
— Ты готова к тому, что твоя Даша начнёт ненавидеть дом? — продолжала Ирина. — Ты готова к тому, что она начнёт винить тебя в том, что ты привела в дом это?
— Ир…
— Я не говорю тебе «бросай». Я говорю тебе «подумай». Потому что ты сейчас на эмоциях, ты хочешь замуж, хочешь семью, но ты не думаешь о том, что будет через год, через два. Ты думаешь о том, как красиво ты выйдешь в белом платье. А я думаю о том, как ты будешь плакать, потому что не можешь больше.
Этот разговор Лариса вспоминала потом много раз. И каждый раз понимала, что Ира была права.
Через несколько дней мальчик уехал. Григорий отвёз его обратно, к матери. Лариса выдохнула, но осадок остался. И Гриша, вернувшись, сказал:
— Я поговорил с бывшей. Она согласна, чтобы Даня жил со мной. С сентября он переедет.
Лариса похолодела.
— С сентября? Это же через три месяца.
— Ну да. А что?
— Ты мне не говорил, что это уже решено.
— Я говорил, что хочу его забрать. Ты согласилась.
— Я согласилась, когда думала, что это «возможно когда-нибудь». А теперь это через три месяца. И знаешь, что? Я не уверена, что готова.
Григорий смотрел на неё с недоумением.
— Ты что, передумала?
— Я не передумала. Я просто… я увидела его. И я не знаю, справлюсь ли я.
— Ты справишься. Я тебе помогу.
— Как ты поможешь? Ты будешь на работе. И что мы будем делать, когда он опять начнёт биться об пол?
— Мы найдём специалиста. Психиатра. Что-нибудь придумаем.
— А если не придумаем?
— Лариса.
— Что «Лариса»? Я задаю конкретный вопрос. Что мы будем делать, если через год он не изменится, а мы все будем измотаны?
Гриша не ответил. И это молчание было красноречивее любых слов.
Ещё неделю Лариса ходила как в тумане. Она смотрела на свадебное платье в чехле, висящее в шкафу, на приглашения, разложенные на столе, на список гостей, и понимала, что не хочет этого. Не хочет той жизни, которую он ей предлагает.
Она думала о Даше. О том, как она будет смотреть на мать с укором, потому что мать привела в дом чужого ребёнка, который ломает её вещи и кричит по ночам.
Она думала о себе. О том, что ей сорок два, что она ещё хочет пожить спокойно. Она уже вырастила одного ребёнка и не готова начинать заново с чужим, проблемным, нелюбящим её мальчиком.
Она думала о Грише. О том, что он хороший человек, но он отец. И его сын всегда будет на первом месте. И это нормально. Но она не хочет быть второй.
За две недели до свадьбы она сказала ему:
— Гриша, я не могу.
Он не понял:
— Что не можешь?
— Выйти за тебя.
Он опустился на стул, будто у него подкосились ноги.
— Почему?
— Потому что я не готова жить с твоим сыном. Я увидела его и поняла, что не справлюсь. Прости.
— Ты шутишь?
— Нет.
— Но… — он не находил слов, — ты же говорила, что у тебя тоже ребёнок. Ты же согласилась!
— Я согласилась, когда не знала твоего сына
— Это из-за разбитых фигурок? Я заплачу. Я куплю новые.
— Дело не в фигурках.
— А в чём?
— В том, что я не хочу тратить свою жизнь на это. Я не хочу жить в доме, где ребёнок бьётся в истериках. Не хочу, чтобы моя дочь страдала, не хочу быть нянькой для чужого мальчика, который меня ненавидит. Это не моя ноша, Гриша. Прости.
Он смотрел на неё, и лицо его пошло красными пятнами.
— То есть ты всё решила?
— Да.
— А как же свадьба? Гости? Деньги, в конце концов?
— Я верну тебе всё, что ты потратил. Или половину. Мы разберёмся.
— Да плевать мне на деньги! — заорал он, и Лариса вздрогнула. — Я тебе предложение сделал! Про сына рассказал! А ты… ты просто…
Он не находил слов, и Лариса видела, как в нём закипает что-то тёмное.
— Ты просто су.ка, — сказал он наконец, и это было так грубо, так неожиданно, что Лариса отшатнулась. — Ты знала, на что шла. Ты знала, что у меня есть ребёнок и сказала, что готова. А теперь ты сбегаешь, как крыса.
— Гриша.
— Что «Гриша»? Что «Гриша»?! Ты испугалась, да? Поняла, что не хочешь напрягаться. Тебе нужен был мужчина без проблем. А тут проблемы и ты слилась.
— Это не так.
— А как? Как это, по-твоему? Да, он сложный, потому что у него мать с приветом. Ты знала, что я хочу его забрать. И ты сказала «да». А теперь ты меня бросаешь за две недели до свадьбы. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю. И я делаю это, потому что не хочу врать ни тебе, ни себе. Лучше сейчас, чем через год, когда мы все будем несчастны.
— Несчастны? Ты только о себе думаешь. «Я не хочу тратить нервы». «Я не хочу напрягаться». А то, что я тебя люблю, — это ничего? А то, что мой сын — это мой сын, — это ничего?
— Это много. Но это не моя ноша.
— Так иди ты… — он выругался так грязно, что Лариса поморщилась. — Иди и не возвращайся. Я думал, ты нормальная. А ты такая же, как все. Думаешь только о своей заднице.
Он ещё что-то кричал, обзывал её, и Лариса стояла и слушала. Просто слушала и понимала, что правильно сделала. Потому что человек, который в ответ на честное «я не могу» начинает оскорблять, — это не тот человек, с которым стоит строить семью. Сейчас, в этот момент, он был не добрым и не умным. Он был злым и мстительным.
Он ушёл, громко хлопнув дверью. Лариса осталась в квартире, где всё ещё лежали приглашения и стояли коробки с какими-то свадебными мелочами. Она посмотрела на кольцо на пальце, сняла его и положила на стол.
Потом позвонила Ирине.
— Я это сделала.
— Как он?
— Орал. Обзывал.
— А ты?
— А я поняла, что всё правильно.
Она отменила свадьбу. Позвонила в клуб, флористу, музыкантам. Извинялась, объясняла, что «обстоятельства изменились». Кто-то раздражался, но Ларисе было всё равно. Она чувствовала себя так, будто сбросила с плеч тяжёлый груз.
Даша, узнав, пожала плечами:
— Ну и правильно. Он мне не нравился.
— Почему?
— Он странный. Я бы не хотела с ним жить.
— Ты мне не говорила.
— А что говорить? Ты же была счастлива.
Лариса обняла дочь и подумала, что та, как всегда, права. Иногда дети видят больше, чем взрослые.
Григорий ещё звонил пару раз, с упрёками. Потом перестал.
Лариса не жалела.
Иногда она думала о том, что могло бы быть. Представляла себя в белом платье, представляла Гришу рядом, представляла, как они едут в свадебное путешествие. А потом представляла, как возвращаются домой, где их ждёт мальчик, который ненавидит её и ломает вещи. И понимала, что не хочет этого.
Она выбросила приглашения, сдала платье в комиссионку и почувствовала себя свободной. Впереди был вечер и ни одной истерики, ни одного разбитого стекла. Только она и её дочь.
И это было правильно.















