Лариса помнила тот день до мельчайших подробностей. Не потому, что хотела помнить, а потому что память так устроена, она цепляется за самое болезненное и держит крепко.
Ей было шесть. Мама, Инга, ждала очередного мужчину. Кажется, его звали дядя Витя, или дядя Вова. Лариса уже не помнила имени, их было слишком много. Мама стояла у зеркала в прихожей, подкрашивая губы. Пахло мамиными духами и котлетами, которые она пожарила для гостя.
— Ларисочка, солнышко, — сказала Инга, не оборачиваясь, — сбегай-ка погуляй часок. У меня будет взрослый разговор.
— А можно я дома посижу? — Лариса держала в руках куклу. — Я тихонько, в своей комнате.
— Нельзя, — мама наконец повернулась, и лицо у неё было красивое, ровное, как с обложки журнала, который лежал у неё на тумбочке. — Ну что ты как маленькая? Иди, воздухом подыши. На улице хорошо.
На улице было не хорошо. Был октябрь, моросил дождь, и качели во дворе стояли мокрые. Лариса сидела под козырьком подъезда, смотрела, как капли стекают по ржавому железу, и считала про себя: раз-два-три-четыре. Иногда она считала до ста, но обычно сбивалась.
Гость уходил через два часа. Мужчина выходил из подъезда и мама кричала из окна:
— Лариса! Домой!
И Лариса возвращалась. В квартире пахло мужским одеколоном и сигаретами, а на столе оставались две чашки и тарелка с недоеденными котлетами. Инга была веселая, мягкая, она гладила Ларису по голове и говорила:
— Ну что, мышонок, как погуляла?
Мышонок. Лариса ненавидела это слово, но никогда не говорила об этом вслух.
Так было годами. Мужчины приходили и уходили, как поезда на станции, где никто не остаётся навсегда. Один держал её за плечо и спрашивал, как дела в школе. Другой приносил шоколадку и подмигивал. Третий вообще не замечал, просто проходил мимо. Но каждый раз, когда раздавался звонок в дверь, Лариса знала: сейчас ей скажут идти гулять.
Однажды она спросила:
— Мам, а почему они никогда не остаются?
Инга на секунду замерла, потом рассмеялась, будто дочка сказала что-то забавное.
— А зачем им оставаться? У них своя жизнь, у нас своя. Нам же хорошо вдвоём, правда?
Ларисе было не хорошо.
В четырнадцать она уже понимала, что происходит. Она знала, что мама красивая, что мужчины на неё оборачиваются на улице, и что она никогда не была одна дольше пары месяцев. Лариса не осуждала. Она просто перестала ждать, что что-то изменится. Она научилась уходить гулять молча, научилась возвращаться в нужное время, научилась не задавать вопросов.
А потом появился Стас.
Он был другой, во всяком случае, так казалось. Он не пришёл на два часа с цветами и вином. Он пришёл с сумкой, и Инга сказала:
— Лариса, знакомься, это Стас. Он будет с нами жить.
Лариса посмотрела на него — высокий, с тяжёлым подбородком, глаза маленькие, как у птицы. Он протянул ей руку:
— Ну, здравствуй, Лариса. Много о тебе слышал.
Она не подала руку. Сказала:
— Я пойду к себе.
И ушла. За спиной Инга нервно засмеялась и сказала что-то вроде «она стесняется», а Стас ответил что-то вроде «ничего, привыкнем».
Они не привыкли. Лариса его не любила. Не за что-то конкретное, а просто не любила, как не любишь горькое лекарство: без объяснений, всем нутром. Он был вежлив, но вежливость у него была какая-то липкая, фальшивая. Когда мамы не было, он смотрел на неё слишком долго и слишком внимательно, и от этого взгляда Лариса ёжилась.
Она ничего не сказала маме. Потому что что сказать? «Мне не нравится твой муж»? Инга бы ответила: «Ну и что, тебе никто не нравится». Она и так однажды ответила, когда Лариса осторожно спросила, не слишком ли быстро они съехались:
— Лариса, я всю жизнь одна. Мне уже сорок. Дай мне пожить по-человечески.
По-человечески. Лариса тогда подумала: а как же я? Но не сказала. Она уже давно научилась не говорить.
До восемнадцати лет оставалось два месяца. Лариса уже подрабатывала — раздавала листовки у метро, помогала в кафе, — и откладывала деньги. Она планировала уехать.
В тот день она вернулась из колледжа раньше обычного. Мама работала до шести, Стас обычно приходил позже, но в тот раз его машина стояла у подъезда. Лариса отметила это краем сознания и не придала значения.
Она открыла дверь ключом, вошла в прихожую, сняла куртку. В квартире было тихо, только телевизор бормотал что-то из комнаты. Лариса прошла на кухню, налила воды, и тут услышала за спиной шаги.
— Ты чего так рано? — Стас стоял в дверях кухни, и лицо у него было странное.
— Пары отменили, — сказала Лариса и сделала шаг к выходу.
Он не отступил. Просто стоял и смотрел, и она вдруг поняла, что в квартире никого больше нет, и что дверь на балкон закрыта.
— Стас, пропусти, — сказала она, и голос у неё не дрогнул. Это она потом удивлялась — откуда взялось.
— Куда ты торопишься? — Он улыбнулся, но улыбка была как трещина на стекле. — Поговорим.
— Нам не о чем говорить. — Лариса попыталась обойти его, и он схватил её за запястье.
Дальше всё было как в тумане. Она помнила его руки, помнила, как он толкнул её к стене, как она ударилась плечом о выключатель, и свет в коридоре мигнул. Помнила, как он говорил:
— Не дёргайся, хорошо будет, расслабься.
Она не расслабилась. Она вцепилась ему в лицо ногтями и он вскрикнул, отшатнулся. А Лариса рванула в свою комнату, захлопнула дверь и закрылась. За дверью он стучал, сначала кулаком, потом ногой, и говорил:
— Открой. Открой, я сказал. Ты пожалеешь.
Она сидела на полу, прижавшись спиной к кровати, и считала: раз-два-три-четыре. Как в детстве. Только тогда она считала капли дождя, а теперь удары в дверь.
Он ушёл через несколько минут. И только тогда она заплакала, зажимая рот рукой, потому что всё равно было страшно, что он выбьет дверь.
Инга пришла в семь. Лариса услышала, как она возится в прихожей, как спрашивает:
— Стас, ты дома?
И как Стас отвечает откуда-то из комнаты:
— Дома. Тут у нас ЧП случилось.
Лариса вышла. Она сказала, глядя маме в глаза:
— Мам. Он на меня напал и пытался меня изн.асил.овать.
Инга замерла. Посмотрела на дочь, потом на Стаса, который вышел в коридор и стоял с расцарапанной щекой. Лицо у него было обиженное, как у ребёнка, которого незаслуженно наказали.
— Это что за фантазии? — возмущенно вскрикнул он. — Инга, ты посмотри на неё. Я пришёл, она мне начала хамить, я сделал замечание, а она мне в лицо вцепилась. Вот, смотри.
Он повернул щёку. Там были следы — четыре красные полосы.
Инга смотрела на эти полосы, и Лариса видела, как она принимает решение, и решение это не в пользу дочери.
— Лариса, — сказала она медленно, — что ты себе позволяешь?
— Мама. — Лариса не узнала свой голос. — Мама, он меня схватил. Он толкнул меня к стене. Я защищалась.
— Она врёт, — сказал Стас. — Инга, ну сама подумай. Зачем мне это? Я что, враг себе?
— Замолчи, — сказала Лариса. — Замолчи, ты.
— Не смей ему грубить! — Инга повысила голос. — Я тебя не так воспитывала!
Лариса стояла в коридоре своей собственной квартиры, смотрела на свою собственную мать и понимала, что проиграла. Что бы она ни сказала, мама уже выбрала. Она выбрала мужчину, а не дочь.
— Я ухожу, — сказала Лариса.
— Куда ты пойдёшь? — Инга всплеснула руками. — Лариса, прекрати этот цирк!
Но Лариса уже была в своей комнате. Она схватила рюкзак, бросила туда документы, пару вещей. Надела куртку.
Инга стояла в дверях.
— Лариса. Лариса, подожди. Давай спокойно поговорим.
— О чём? — Лариса обернулась. — О том, что твой муж хотел меня из.нас.ило.вать, а ты мне не веришь? Не о чем говорить, мама.
Она вышла из комнаты. Стас стоял в коридоре и смотрел на неё с таким видом, как будто он выиграл. Лариса прошла мимо него, стараясь не касаться, и открыла входную дверь.
— Если ты выйдешь, — сказала Инга за спиной, — не возвращайся.
Лариса вышла.
Она пришла к Максиму, парню, с которым встречалась уже полгода. Он был старше на четыре года, снимал квартирку, работал на заправке.
Она рассказала ему всё. Максим слушал, не перебивая, и когда она замолчала, сказал только:
— Я не дам тебе туда вернуться. Будешь жить у меня.
Она осталась. Через два дня они пошли за вещами. Максим стоял рядом, большой, надёжный. Он был как стена, за которой можно спрятаться.
Дверь открыл Стас. Увидел Ларису с парнем, скривился:
— Чего пришли?
— За вещами, — сказала Лариса.
— Вещи твои уже того, на помойке, — он прислонился к косяку. — Я замок поменял. Нечего тут ходить.
— Да, так и есть, — сказала мама из комнаты. Она стояла там, в полутьме, и не подходила. — Лариса, я… я не могу.
— Что ты не можешь? — Лариса шагнула вперёд. — Мама, ты не можешь выйти и посмотреть мне в глаза? Ты не можешь сказать, что он врёт?
— Не начинай, — сказал Стас. — Ты забыла сюда дорогу. Поняла? Иди, откуда пришла.
Он закрыл дверь.
Лариса постояла под дверью ещё минуту. Потом повернулась и пошла. Максим шёл рядом и держал её за руку.
— Мы тебе все купим, — сказал он.
Восемнадцать ей исполнилось в феврале. Она прописалась у Максима, он настоял. Мама не позвонила, не прислала даже сообщение.
Лариса сначала ждала. Первую неделю, вторую. Потом перестала ждать.
В двадцать она забеременела. Максим сначала испугался, она видела, как у него глаза стали круглыми, но потом сказал:
— Ну, значит, так. Прорвёмся.
Они расписались без свадьбы, без гостей. Просто пришли в загс, расписались, выпили безалкогольного шампанского из пластиковых стаканчиков. Лариса надела платье, которое купила на распродаже за три тысячи. Оно было красивое.
Дочку назвали Аней. Она родилась в июле, в жару, крикливая и красная. Лариса, когда её взяла на руки, впервые за долгое время почувствовала, что всё правильно. Что она справится.
А потом, через месяц, она написала маме.
«Мама, у меня родилась дочь. Её зовут Аня. Ты стала бабушкой».
Она сама не знала, зачем написала.
Ответ пришёл через два дня. Одно слово: «ПОЗДРАВЛЯЮ».
Лариса прочитала его и положила телефон на стол. Потом взяла Аню, прижала к себе и сказала:
— Ну и ладно. Нам и так хорошо.
Аня не понимала, конечно. Она спала, надувала губы, и от неё пахло молоком.
Аня росла. Ей было год и два месяца, когда случился этот звонок.
Лариса как раз укладывала её спать, Аня капризничала, не хотела закрывать глаза, и тут зазвонил телефон. Лариса взяла, даже не посмотрев на номер.
— Да?
— Лариса. — Голос был знакомый. — Лариса, это я.
Лариса замерла. Аня на руках заворочалась, засопела.
— Что тебе нужно?
— Лариса, я… — голос сорвался, и было слышно, как она плачет. — Я развелась со Стасом. Я не могу больше. Я…
— Подожди. — Лариса вышла из комнаты, прикрыла дверь. — Ты сейчас мне звонишь, чтобы что?
— Чтобы попросить прощения. — Инга говорила тихо, с трудом. — Лариса, я знаю, что я… я была не права. Я была слепая. Я не хотела тебя терять, но я… я испугалась. Я думала, что если я его прогоню, то…
— То что? — Лариса слышала свой голос как со стороны. — То что, мама? Ты осталась бы одна? А я? Мне было семнадцать, и я ушла из дома ночью, к парню, потому что ты выбрала человека, который хотел меня из.наси.ловать. И ты даже не сказала мне «прости». Ты сказала «ПОЗДРАВЛЯЮ», когда я написала тебе про Аню. Одно слово.
— Я знаю, — Инга всхлипнула. — Я знаю, что я чудовище. Я не оправдываюсь. Я просто… Лариса, мне очень плохо. Я одна. Я…
— А мне было не плохо? — Лариса повысила голос, и тут же оглянулась. — Мне было очень плохо, мама. Я думала, что сдо.хну. Я не понимала, за что ты меня так. Я же ничего не сделала, просто была твоей дочерью.
Тишина в трубке. Потом Инга сказала:
— Я знаю. Лариса, я знаю. Прости меня, пожалуйста.
Лариса закрыла глаза. Она стояла в коридоре съёмной квартиры, в которой они жили с Максимом и Аней, держала телефон, и не знала, что сказать.
— Я не могу сейчас, — сказала она наконец. — Я не могу просто взять и сказать «ладно, всё хорошо». Потому что не хорошо. Ты меня предала.
— Я знаю.
— Ты меня предала, — повторила Лариса. — Ты выбрала его. Ты стояла в дверях и молчала, когда он сказал мне забыть дорогу. Ты даже не попыталась.
— Я боялась, — сказала Инга. — Я боялась остаться одна. Я всю жизнь боялась остаться одна. Ты не понимаешь, каково это — когда тебе сорок и у тебя ничего нет, кроме…
— У тебя была я, — перебила Лариса. — У тебя была я, мама. И ты меня променяла.
Инга плакала.
— Я знаю, — говорила она сквозь слёзы. — Я знаю… знаю… знаю.
Лариса слушала и молчала. Она не чувствовала жалости.
— Мама, — сказала она наконец.
Инга затихла.
— Я не могу тебя простить сегодня. И завтра не смогу. Может быть, через год. Может быть, никогда. Я не знаю.
— Я понимаю, — сказала Инга.
— Нет, ты не понимаешь. — Лариса прислонилась к стене. — Ты не понимаешь, каково это — когда твоя мать выбирает мужчину, который тебя чуть не из.наси.ловал. Когда она выбирает чл.ен.
Она сама удивилась, как грубо это прозвучало. Но это было правдой.
— Я знаю, — сказала Инга. — Я не прошу меня простить. Я просто… Я хочу увидеть внучку.
Лариса закрыла глаза. Она подумала об Ане, о её смехе, о её пухлых ручках, о том, как она тянется к ней, когда плачет. Она подумала о том, что Аня никогда не видела бабушку. И о том, что, может быть, это и к лучшему.
— Я подумаю, — сказала она. — Но не обещаю.
— Спасибо, — сказала Инга. — Спасибо, Лариса.
Лариса повесила трубку. Постояла в коридоре ещё немного, потом вернулась в комнату. Аня уже спала, раскинулась на кровати, как звёздочка, и дышала тихо-тихо.
Лариса села рядом и смотрела на неё долго-долго.
Максим пришёл с работы поздно и сразу спросил:
— Ты чего такая?
— Мама звонила, — сказала Лариса.
Он замер.
— И?
— Развелась со Стасом. Плакала, просила прощения.
Максим сел напротив, посмотрел на жену с прищуром.
— И что ты?
— Я не знаю. — Лариса покачала головой. — Я не знаю, Максим. Я её ненавижу и жалею. И я не знаю, что с этим делать.
— А чего ты хочешь?
Лариса задумалась. Чего она хочет? Она хотела, чтобы мама была рядом, когда она рожала. Хотела, чтобы мама научила её, как успокоить Аню, когда у неё режутся зубы. Хотела, чтобы мама приходила в гости и говорила: «Лариса, ты молодец». Хотела, чтобы мама сказала: «Я была неправа, и я люблю тебя».
Но мама сказала только «ПОЗДРАВЛЯЮ». И этого уже не изменить.
— Я хочу, чтобы Аня знала, что у неё есть бабушка, — сказала она наконец. — Но я не хочу, чтобы Аня знала, какая у неё бабушка.
— Может, она изменилась, — сказал Максим.
— Может. — Лариса пожала плечами. — Но я не обязана проверять.
Максим кивнул.
— Ты решай. Я с тобой, что бы ты ни решила.
Прошла неделя. Лариса думала. Она думала, когда кормила Аню, когда гуляла с ней, когда мыла посуду. Она думала о том, что мама — это мама, и что, может быть, у неё не было выбора. Она думала о том, что мама боялась остаться одна. Она думала о том, что прощение не для мамы, а для неё, Ларисы, чтобы не тащить это дальше. И она думала о том, что Аня растёт, и что когда-нибудь она спросит: «А где бабушка?», и что ей придётся что-то ответить.
Через неделю она позвонила.
Инга ответила сразу, как будто ждала:
— Лариса.
— Приезжай в субботу. В два. Адрес я скину.
Тишина. Потом:
— Ты серьёзно?
— Я серьёзно. Но, мама, — Лариса сделала паузу, — если ты хоть раз скажешь что-то не то, если ты хоть раз поведёшь себя как тогда, я больше не позвоню. Ты поняла?
— Поняла, — сказала Инга. — Лариса, я… спасибо.
— Не благодари. — Лариса вздохнула. — Я делаю это не для тебя.
Она повесила трубку.
В субботу она приготовила обед — простой, щи и котлеты, — и когда в дверь позвонили, пошла открывать с Аней на руках.
Инга стояла на пороге. Постаревшая, похудевшая, с потухшими глазами. Увидела Аню и заплакала.
— Господи, — сказала она. — Господи, какая она у тебя…
— Проходи, — сказала Лариса. — Не стой на пороге.
Инга вошла. Она смотрела на Аню так, как будто видела чудо. Протянула руки:
— Можно?
Лариса колебалась всего секунду. Потом сказала:
— Только руки помой.
Инга ушла в ванную, вернулась, взяла Аню. Аня посмотрела на неё с любопытством, потрогала за нос, засмеялась.
— Она смеётся, — сказала Инга. — Она смеётся.
— Она у меня вообще весёлая, — сказала Лариса.
Они сидели на кухне. Инга держала Аню, Лариса разливала чай. Говорили о том, о сём, ни о чём важном. Инга не пыталась оправдываться, не рассказывала, как ей было плохо. Она держала внучку и смотрела на неё, и в глазах у неё было что-то такое, чего Лариса не видела никогда.
— Лариса, — сказала Инга, когда Аня заснула у неё на руках. — Я знаю, что я не заслуживаю. Но если ты когда-нибудь сможешь… если ты когда-нибудь захочешь…
— Мама. — Лариса поставила чашку. — Я не знаю, смогу ли. Но я не хочу, чтобы Аня спрашивала, почему у всех есть бабушка, а у неё нет.
— Я буду приходить, — сказала Инга. — Я буду помогать. Я…
— Приходи, — сказала Лариса. — Но не забывай, что ты мне должна. Не деньгами. Ты мне должна быть рядом по-настоящему.
Инга кивнула. Она плакала, но не вытирала слёзы, чтобы не потревожить Аню.
— Я буду, — сказала она. — Я буду, Лариса. Я клянусь.
Лариса не простила. Может быть, никогда не простит. Но она открыла дверь, и это уже было что-то.















