Утро начиналось не с кофе и не с будильника, а с металлического щелчка. Это Наташа открывала свою таблетницу. Она старалась делать это тихо, но Артём всё равно просыпался. За четыре года его организм научился слышать этот звук сквозь сон. И с этого момента начинался отсчёт нового дня, в котором не было ничего, кроме больницы, процедур, анализов и её худого, изнеможденного лица, которое он уже почти не помнил другим.
Они познакомились много лет назад на дне рождения общего приятеля. Тогда Наташка громко хохотала, танцевала с бокалом дешёвого вина и казалась ему человеком, с которым можно прожить жизнь, преодолевая все трудности.
Но проходить сквозь болезнь оказалось куда сложнее, чем сквозь ссоры и долги. Они узнали о диагнозе в тридцать пять, когда врач вышел из кабинета и сказал то, что положено говорить в таких случаях.
Наташа тогда сжала его руку так, что он почувствовал каждый её палец. А он подумал, что вместе они справятся, он будет рядом, потому что иначе нельзя.
Через четыре года он уже не был так уверен в себе.
Сегодня была очередь на химию. И он вёл её через серый коридор, где на стенах висели выцветшие плакаты с информацией. Наталья шла медленно, короткими шагами, держась за его локоть. От её пальцев через ткань куртки шёл холод — не метафорический, а самый настоящий, потому что кровь у неё была плохая, давление низкое, и руки мёрзли даже в июле.
— Ты сегодня молчаливый, — сказала она, когда они сели в очередь.
— Устал.
— Я тоже.
Она произнесла это обычным тоном, без жалобы. Именно это равнодушие к собственному состоянию раздражало его больше всего. Он не мог даже предъявить претензию, не мог сказать «ты хоть понимаешь, как это выматывает», ведь ее выматывало в тысячу раз сильнее, и этот несправедливый счёт всегда был не в его пользу.
— Тебе надо отдохнуть, — сказала Наталья, глядя на дверь кабинета. — Может, съездишь куда-нибудь? К родителям?
— Какая поездка, — ответил он. — Ты одна не справишься.
— Справлюсь. Я не совсем беспомощная.
Он понимал, что если уедет, то потом будет чувствовать себя виноватым. А если останется, то будет чувствовать себя вымотанным. Любой вариант проигрышный, и он давно перестал верить в то, что где-то есть выход, который не заканчивается её очередным обследованием или его очередной ночью у ее постели.
Врач вышел, назвал её фамилию. Наташа поднялась, опираясь на его руку, и он подумал, что она держится за него, как за перила. От этой мысли ему стало противно.
После химии она спала в палате, а он сидел в коридоре на пластиковом стуле и смотрел в телефон, где в мессенджере горело сообщение от Марины: «Как у тебя? Освободишься — позвони».
Он встал, пошёл к окну, где за стеклом шла обычная жизнь — люди шли с сумками, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то стоял с мороженым. И ему вдруг захотелось выйти туда, в этот обычный мир, где никто не знает, что такое ждать результаты анализов, где не надо следить за тем, чтобы жена ночью не упала, где можно просто дышать.
С Мариной он познакомился в очереди за направлением для Наташи на МРТ. Она сидела рядом с матерью, у которой что-то было с позвоночником, и разговор начался с дурацкой шутки о том, что в этих коридорах можно написать книгу, потому что за полтора часа можно услышать столько историй, что хватит на три сезона сериала. Марина ответила, что сериалы сейчас снимают из рук вон плохо, и они разговорились. Артём узнал, что ей тридцать два, что она работает в отделе закупок, что у неё есть квартира и желание жить, которое ещё не задавили бытовые обстоятельства. Он вдруг понял, что за весь разговор ни вспомнил про Наташу и ее самочувствие.
Она не спрашивала про жену. Он сам сказал, на второй встрече, что женат и что у жены рак. Марина не стала изображать сочувствие, не стала говорить «бедная, как же вы справляетесь». Она просто сказала, что у неё отец умер от рака, когда ей было двадцать два, и что она знает, какого близким такого человека, и не будет лезть, если ему не хочется обсуждать.
— Ты не думай, что я такая понимающая, — сказала она тогда. — Просто я помню, как нам с мамой было сложно. А ты выглядишь, как человек, который держится из последних сил.
— Да, ты права, — согласился он. — Я понимаю, что ей тяжелее, но и я так больше не могу. Не могу, понимаешь?
И с этого началось то, что через месяц стало встречами, а через два тем, что он начал врать Наташе о встречах с друзьями, о задержках на работе, о том, что должен помочь брату. Врал он легко, потому что Наташа была слишком разбита своей болезнью, чтобы проверять его, и это было и хорошо, и ужасно одновременно.
В отпуск Артём ушёл тихо. Не сказал Наташе. Наоборот, наврал, что будет новый проект с загрузкой до ночи. И почти переехал на неделю к Марине. И эта неделя оказалась такой, какой он не представлял даже в мечтах.
Он приходил к ней в девять утра, они пили кофе на её маленькой кухне с большим окном. Она рассказывала о том, как к ней на работе пришёл поставщик и пытался продать канцелярию для офиса по цене детского конструктора. Он смеялся, и потом они шли гулять. Он держал её за руку, и в какой-то момент понял, что не помнит, когда последний раз держал женщину за руку просто так, не для того чтобы поддержать, не для того чтобы помочь встать, а просто так.
— О чём ты задумался? — спросила Марина на четвёртый день, когда они сидели на лавочке в парке.
— О том, что я не помню, когда последний раз чувствовал себя человеком.
— И как?
— Обалденно. С тобой я дышу, а с ней задыхаюсь. Ее болезнь душит и меня.
— Это хорошо, — сказала она и положила голову ему на плечо. — Ну, не в смысле, что твоя жена болеет, а что со мной дышишь. Я хочу быть тем, с кем тебе хорошо.
Он вернулся домой вечером, когда Наталья спала под воздействием снотворного. Он начал собирать сумку. Потом постоял в дверях, посмотрел на неё и понял, что не может. Не может сказать ей в лицо. Не хотел, чтобы она смотрела на него и молчала. Или чтобы плакала. Или чтобы говорила что-то такое, от чего он потом не сможет уйти.
Он ушёл на кухню, сел за стол и написал сообщение. Пальцы попадали по кнопкам, приходилось стирать и писать заново.
«Наташ, я так больше не могу. Я устал. Я ухожу. Квартиру перепишу на Егора, но накопления заберу. Прости. Я не вернусь. Егор с тобой, он поможет».
Он отправил и сразу убрал телефон в карман, как будто он мог обжечь. Она прочтет утром, когда проснется.
Семнадцатилетний сын Егор стоял у своей комнаты. Видимо, услышал, как отец собирается.
— Уходишь? — спросил он.
— Да.
— Сказал ей?
— Написал.
Егор посмотрел на него, потом на телефон, потом опять на него.
— Ты серьёзно? Сообщением?
— Я не могу с ней говорить. Ты не понимаешь.
— Понимаю, — сказал Егор. — Я всё понимаю. Ты устал. Я это слышал уже сто раз. Тебе будто тяжелее, чем ей.
— Не надо так со мной.
— А как надо? — спросил Егор. — Ты сейчас уходишь от матери, которая умирает. Ты хочешь, чтобы я тебе спасибо сказал?
— Она не умирает. Она может ещё годы прожить.
— И ты не хочешь эти годы на неё тратить, да?
Артём ничего не ответил. Стоял с сумкой в руке и смотрел на сына, и почему-то именно сейчас, в этот момент, ему стало особенно противно. Не от сына. От себя.
— Деньги ты ей оставил? — спросил Егор.
— Нет, их заберу я. Мне надо на что-то жить.
— А ей на лечение?
— Квартира теперь твоя. Продашь, если что.
— То есть я должен квартиру продать, чтобы мать лечить, а ты должен жить?
— Егор.
— Что «Егор»? Я тебе не мальчик уже. Ты мне скажи прямо: ты её бросил, потому что устал, или потому что нашёл кого-то?
Артём молчал.
— Понятно, — сказал Егор. — Значит, нашёл.
— Это не так.
— А как?
— Я не могу так жить. Я не могу каждый день смотреть, как она мучается. Не могу больше ходить по больницам. Это уже не жизнь, а мучение. Я так больше не могу, понимаешь ты или нет?
— Понимаю, — сказал Егор. — А она может?
Сын посмотрел на него так, что Артём понял — лучше бы он его ударил.
— Я четыре года помогал. Я был рядом.
— И что? Медаль хочешь?
— Я хочу жить. Просто жить, без болезни твоей матери.
Артём взял сумку и пошёл к двери. Егор не двинулся с места.
— Ты ей объяснишь? — спросил он.
— Я написал.
— Ты трус.
Артём остановился у двери, но не обернулся.
— Я не трус, — сказал он. — Я просто устал.
— А она не устала? — спросил Егор в спину. — Она не устала от того, что болеет? Она не устала от того, что ты на неё смотришь с ненавистью? Она же всё видит и понимает.
Артём вышел и закрыл дверь.
Он спустился по лестнице, вышел на улицу и пошёл прямо. Вечер был тёплый, люди гуляли, кто-то выгуливал собаку, кто-то сидел на лавочке с пивом. Он шёл мимо них с сумкой в руке и думал только об одном: как это всё оказалось так сложно. Четыре года назад ему казалось, что он сильный. Что он справится. Что он будет тем мужчиной, который не бросит. И он был им. А потом просто кончился. Как батарейка. Села, и всё.
Он достал телефон. Марина ответила почти сразу.
— Ты где?
— На улице. Я ушёл.
— Совсем?
— Совсем.
— Ты сказал ей?
— Написал.
Пауза.
— Понятно, — сказала Марина. Но голос у неё был не такой, как обычно. Не радостный.
— Ты не рада?
— Рада. Просто… как-то это всё неправильно.
— Что неправильно?
— Ты написал сообщение больной жене, что ты от неё уходишь. После стольких лет брака.
— Я не мог сказать ей это в лицо. К тебе можно сейчас прийти?
Пауза была долгая. Слишком долгая.
— Можно, — сказала она. — Приезжай.
Он поймал такси. В машине смотрел в окно и думал о том, что утром Егор, наверное, расскажет матери. Или она сначала прочитает его сообщение. И что она будет делать? Плакать?
Он не знал и, слава Богу, не узнает. И почему-то от этого незнания ему стало легче. Как будто он сдал вахту и кто-то другой теперь должен был думать о том, как она там.
Марина открыла дверь.
— Проходи.
Он прошёл, поставил сумку в коридоре и сел на кухне. Она налила кофе. Стояла у окна, держала чашку и молчала.
— Ты чего? — спросил он.
— Ничего.
— Ты жалеешь?
— Я не жалею, — сказала она. — Просто думаю.
— О чём?
— О том, что если я заболею, ты и меня так же бросишь. Напишешь сообщение и уйдёшь.
— Ты не болеешь.
— А если заболею?
Ответить было нечего.
— Ты знаешь, что самое плохое? — спросила Марина. — Я ведь тебя не виню. Я тебя понимаю. Я бы, наверное, тоже не смогла. Но я теперь сижу и думаю: если ты с ней так, то со мной будет так же. Просто потому что ты устанешь. А я буду сидеть с телефоном и читать сообщение.
— Ты сама сказала, что тоже не смогла. Значит, ты понимаешь.
— Понимаю, — сказала она. — Но понимать и быть в этом — разные вещи.
Он сидел и смотрел на неё и думал о том, что ещё утром он был почти счастлив. Или ему так казалось. Или он просто хотел, чтобы казалось. А теперь сидел на чужой кухне и понимал, что никому не нужен. Ни жене, которая осталась с сообщением в телефоне. Ни сыну, который остался с матерью. Ни Марине, которая уже думала о том, что он может так же поступить с ней.
Он остался. Первую ночь спал на диване, потому что она сказала: «Я сейчас не могу. Дай мне подумать. Вот вроде хотела этого, а сейчас не могу». Он не спорил.
Утром позвонил Егор. Артём взял трубку в коридоре, чтобы Марина не слышала.
— Она знает? — спросил он.
— Знает, — сказал Егор.
— Как она?
— Сказала, что не удивлена.
— Егор.
— Что?
— Ты на меня злишься?
— Нет, — сказал Егор. — Я не злюсь. Я просто разочарован.
Он положил трубку, и Артём стоял в коридоре и смотрел на телефон, и в этот момент Марина вышла из комнаты.
— Ну что? — спросила она.
— Ничего.
— Понятно, — сказала она и пошла на кухню. — Кофе будешь?
— Буду.
Он сел за стол и подумал, что вот и всё. Он ушёл. Он свободен. Он может теперь жить, как хочет, и никто ему не скажет ни слова. Но почему-то легче не стало.
Он жил у Марины неделю. Потом ещё неделю. Она не выгоняла, но и не радовалась. Однажды вечером, когда он смотрел телевизор, она села рядом и сказала:
— Ты мне скажи честно.
— Что?
— Ты ко мне пришёл, потому что я тебе нужна? Или потому что тебе некуда было идти?
Он хотел сказать, что нужна. Но посмотрел на неё и понял, что врать уже не может. Ни ей, ни себе.
— Я не знаю, — сказал он.
— Вот и я не знаю, — сказала она. — Поэтому давай так: ты пока поживи у меня, но ищи жильё. Я не хочу быть тем местом, куда ты пришёл, потому что больше некуда.
Он кивнул. И понял, что она права. Как права была Наталья. Как прав был Егор.
Он снял квартиру через две недели. Марина сказала, что ей надо подумать.
А Наташа не написала ему ни разу. Ни одного сообщения. И это было хуже всего. Он ждал, что она напишет. Что обвинит его. Что скажет, что ненавидит. Но она молчала.
Он позвонил Егору через месяц.
— Она жива? — спросил он.
— Жива.
— Как она?
— Плохо, но держится.
— Ей нужны деньги?
— Ей нужен ты, — сказал Егор. — Но не такой, как сейчас. А такой, какой был раньше.
Артём помолчал.
— Я не вернусь, — сказал он. — Я задыхаюсь рядом с ней.
— Я знаю, — сказал Егор. — Такие как ты не возвращаются. Ты предатель, папа.
Это было обидно. Но Артем сглотнул обиду. Все что угодно, лишь бы не возвращаться.
