Лида приехала к матери в пятницу вечером, с сумкой, в которой лежали гостинцы: печенье, шоколадка и мягкий заяц, купленный в переходе у вокзала. Заяц был серый, невзрачный, но Лида подумала, что Соне понравится.
Дверь открыл отчим в тренировочных штанах, в растянутой футболке, с небритым лицом и глазами, которые говорили сами за себя. От него пахло вчерашним, а может, и сегодняшним. Лида, проходя мимо, постаралась не дышать.
— О, Лидка приехала, — сказал он, отступая в коридор. — Мать на кухне. Мы тебя не ждали.
— Я знаю, я без звонка, — сказала она.
— А, ну да, — он почесал затылок и ушёл в комнату, откуда доносился звук телевизора.
В квартире было грязно. Посуда в раковине, на столе крошки, на полу детские вещи, из-под дивана торчала пустая бутылка. Четырёхлетняя Соня сидела на полу перед телевизором, уставившись в экран, и даже не обернулась.
— Соня, — позвала Лида. — Привет.
Девочка подняла голову, посмотрела на неё и снова уставилась в телевизор. Лида вздохнула и прошла на кухню.
Мать сидела за столом, положив руки перед собой. Живот у неё был уже заметен. Она была бледная, с тёмными кругами под глазами, и на ней была та же кофта, что и в прошлый Лидин приезд — серая, растянутая на локтях.
— Мама, — сказала Лида. — Привет.
Мать повернулась к ней медленно, как будто просыпаясь.
— Лида? — она удивилась. — Ты чего приехала? Я же говорила, не надо.
— Надо, — Лида села напротив. — Мама, нам надо поговорить.
— О чём? — мать насторожилась, и Лида видела, как она напряглась — плечи поднялись, руки сжались в замок.
— Ты знаешь о чём.
— Лида…
— Нет, ты послушай. — Лида наклонилась вперёд. — Мам, ты беременна. Опять. От человека, который даже не расписался с тобой. Который пьёт. Который…
— Он не всегда пьёт, — сказала мать тихо, и Лида почувствовала, как что-то внутри неё дёрнулось от этих слов.
— А когда не пьёт, он что делает? — спросила она. — Работает? Деньги приносит? Дочь воспитывает? Соня в телевизор смотрит с утра до вечера, потому что ты на работе, а он…
— Лида, прекрати.
— Не прекращу. — Лида встала, прошлась по кухне, остановилась у раковины с грязной посудой. — Мама, посмотри вокруг. Посмотри, как вы живёте. Ты работаешь одна, потому что он то на стройке, то пьёт, то отходит. Ты тянешь Соньку, тянешь его. И теперь ещё один ребёнок. Куда тебе ещё один ребёнок?
Мать молчала. Она смотрела в стол, и Лида видела, как она сжимала пальцы и разжимала.
— Мама, — Лида села обратно. — Я тебе серьёзно говорю. Сделай аборт, пока не поздно. Пока ты можешь.
— Это мой ребёнок, — сказала мать.
— А я? — Лида почувствовала, как голос становится жёстче, и не стала его сдерживать. — Я твой ребёнок? Я тоже твой ребёнок, которого ты родила в восемнадцать и отдала бабушке, который не знал отца и вырос без тебя, потому что ты работала? Ты знаешь, каково это — расти и не знать, кто твой отец? Ты знаешь, каково это — смотреть на других детей, у которых есть папы, и думать, почему у меня нет? Ты знаешь, каково это — когда бабушка умирает, а ты остаёшься с чужой женщиной, которая называется мамой, но ты её не знаешь?
Мать подняла на неё глаза, и в них было что-то такое, от чего Лида на секунду замолчала. Но только на секунду.
— Я не хочу, чтобы ещё один ребёнок рос так, как я, — сказала она тише. — Я не хочу, чтобы он рос с пьющим отцом. Я не хочу, чтобы он…
— Лида, — мать перебила её. — Я не сделаю аборт. Я не могу.
— Почему?
— Потому что уже поздно, — мать замолчала. — Срок большой.
Лида смотрела на неё и не знала, что сказать.
— Тогда хотя бы распишись с ним, — сказала она наконец. — Хотя бы это. Чтобы у детей была какая-то защита.
— Он не хочет.
— А ты хочешь?
Мать не ответила. Она снова отвернулась.
Лида просидела на кухне ещё час. Они говорили о чём-то ещё — о Соне, о садике. Но это был пустой разговор, разговор ни о чём, потому что главное уже было сказано. Мать не сделает аборт. Мать будет рожать от человека, который её не уважает настолько, что даже не удосужился поставить штамп в паспорте.
Вечером Лида вышла на балкон и смотрела на двор: на качели, на фонарь, на машину соседа, которая стояла на одном месте уже третий месяц. Вспоминала бабушку. Бабушка была невысокая, с седыми волосами, которые она всегда собирала в пучок, и с руками, которые никогда не отдыхали, они то готовили, то стирали, то убирали, то вязали. Она рассказывала Лиде сказки на ночь — про Красную Шапочку, про трёх поросят, про то, как лиса и журавль ходили друг к другу в гости. Она говорила: «Ты у меня самая умная. Ты вырастешь и будешь жить лучше, чем мы».
Мама приезжала редко. Лида помнила, как она ждала её у окна. Каждый вечер, когда темнело, она садилась на подоконник и смотрела на дорогу, чтобы увидеть, не идёт ли мама. Мама приходила раз в месяц, с сумкой, в которой были конфеты и новая кофточка. Она обнимала Лиду, и говорила: «Я тебя люблю». А потом уходила, и Лида снова садилась на подоконник и смотрела на дорогу.
Потом бабушки не стало. Лиде было восемь. Мама забрала её к себе — в эту самую квартиру, где всё было чужое, где пахло чужим, где мама была чужим человеком. Лида помнила, как она стояла в коридоре с сумкой, в которой лежали её вещи, и не знала, куда идти. Мама сказала: «Твоя комната — вот эта». Лида вошла в комнату, села на кровать и просидела так до вечера, не выходя.
Потом появился отчим. Лида училась в десятом классе, когда мама сказала: «Познакомься, это Сергей». Сергей был высокий, с улыбкой, которая сначала казалась приятной, а потом стала казаться фальшивой. Он работал на стройке, приходил поздно, ужинал и садился перед телевизором. Иногда пил пиво — одну бутылку, две, три. Иногда водку. Когда пил водку, становился громким и раздражительным, и мама говорила: «Он устаёт». Лида не спорила. Она уже тогда знала, что спорить бесполезно.
Потом мама родила Соню. Лида к тому времени уехала учиться в другой город, снимала комнату. Она приезжала редко — на каникулы, на праздники, на Сонькин день рождения. Каждый раз она видела, как мама устаёт всё больше. Как Сергей пьёт и квартира становится всё грязнее. Она пыталась говорить — мама отворачивалась. Она пыталась помогать — мама говорила: «Не надо, я сама».
А теперь ребенок.
Звонок раздался в среду, поздно вечером. Лида уже легла, но не спала — читала в телефоне новости, листала ленту, не вникая. Ее парень Илья спал рядом, отвернувшись к стене. Она увидела номер — незнакомый, городской.
— Алло?
— Лида? — голос был мужской, хриплый, и она не сразу узнала его. — Это Сергей.
Она села на кровати.
— Что случилось?
— Мать… — он замолчал, и Лида услышала, как он шмыгает носом, как будто плачет или пытается не плакать. — Мать умерла сегодня. В родах. Ребёнок жив. Врачи спасли. Мальчик.
Лида не сразу поняла, что он сказал. Вголове было пусто, как будто кто-то выключил звук.
— Лида? Ты слышишь?
— Слышу.
— Тут это… — он помолчал. — Похороны в субботу. Ты приедешь?
— Приеду.
Она положила трубку. Илья проснулся и смотрел на неё.
— Что случилось?
— Мама умерла.
Он сел. В темноте его лицо было не видно, но Лида чувствовала, как он напрягся.
— Как?
— В родах. Ребёнок жив. Мальчик.
— Господи…
Он потянулся к ней, но она отстранилась. Встала, пошла на кухню, включила свет. Села за стол и просидела так, наверное, час — просто сидела и смотрела на чайник, на кастрюлю. Илья пришёл, сел напротив, но не говорил. Просто сидел.
— Я поеду, — сказала Лида наконец. — Утром.
— Я с тобой.
— Не надо.
Похороны были в субботу. Приехали какие-то дальние родственники, которых Лида не знала, — тётка со стороны бабушки, двоюродный дядя, ещё какие-то люди. Соседи, пара маминых подруг. Сергей стоял у гроба с опухшим лицом и говорил всем, как ему тяжело, как он не знает, что делать, как он остался один с двумя детьми на руках. Лида смотрела на него и думала: «Ты даже не расписался с ней. Ты даже не дал ей своей фамилии. Ты пил. Ты…»
Она не договорила даже мысленно. Слишком устала.
Соня стояла рядом с ней, держась за её руку, и смотрела на гроб широко открытыми глазами. Она не понимала, что происходит. Лида наклонилась к ней и сказала:
— Соня, мама ушла. Ты понимаешь?
Девочка посмотрела на неё.
— Куда?
— Туда, откуда не возвращаются.
Сонька помолчала. Потом сказала:
— А кто теперь будет меня кормить?
Лида не нашла что ответить.
После похорон, на девятый день, когда все разошлись, Сергей сказал:
— Лида, надо поговорить.
Они сидели на кухне, той самой, где Лида несколько месяцев назад уговаривала мать сделать аборт. Соня была у соседки. Младший, новорождённый, спал в кроватке в комнате. Его назвали Мишей.
— Я не могу их тянуть, — сказал Сергей. — Ты понимаешь? Я не могу. Я работаю, я… — он провёл рукой по лицу. — Я буду платить, сколько смогу. Но воспитывать… Я не могу.
Лида смотрела на него.
— Что ты предлагаешь?
— Забери их, — сказал он. — Ты старшая. Ты должна.
— Я должна? — разозлилась Лида. — Я должна? Я не рожала их. Я не…
— Лида, — он посмотрел на неё. — Или ты их забираешь, или я сдаю их в детдом. Потому что я не справлюсь.
— Ты не справишься? — Лида встала. — А мама справлялась? Мама справлялась, а ты пил и не помогал. Мама справлялась одна, потому что ты…
— Лида…
— Не надо «Лида». — Она отвернулась. — Я не могу. Я не могу их взять. У меня своя жизнь. У меня работа, у меня Илья, у меня…
Она замолчала. В комнате было тихо. Сергей сидел, опустив голову.
— Тогда детдом, — сказал он тихо.
Лида вышла из кухни. Она стояла в коридоре и смотрела на дверь в комнату, где спал Миша. Потом подошла, открыла дверь. Он спал — маленький, сморщенный, сжавший кулачки. Он был похож на маму.
Илья приехал через два дня. Лида встретила его на вокзале, и он сразу понял, что что-то не так.
— Что случилось?
— Он хочет сдать их в детдом, — сказала Лида. — Или я их забираю.
Илья остановился.
— И что ты?
— Я не могу, — сказала она. — У меня нет опыта, сил. У меня… — она замолчала. — И ты… Ты уйдёшь. Я знаю, что ты уйдёшь. Потому что никто не хочет…
— Лида, — Илья взял её за руку. — Как плохо ты обо мне думаешь.
— А разве нет? Двое детей. Мы не расписаны. Мы…
— Мы распишемся, — сказал он.
— Илья…
— Лида, послушай меня. — Он смотрел ей в глаза. — Ты не одна. Я с тобой. Мы справимся. Вместе.
— Ты не понимаешь. Это не на месяц. Это на всю жизнь. Это…
— Я понимаю, — сказал он. — Лида, я понимаю. И я говорю тебе: мы справимся. Забирай их.
Она смотрела на него и не знала, что сказать.
— А если я не справлюсь? — спросила она тихо. — Если я не смогу? Если я буду плохой матерью?
— Тогда мы найдём кого-то, кто поможет, — сказал он. — Но ты не бросишь их, потому что ты не такая. Я знаю, что ты не такая.
Они забрали детей. Лида оформила опеку на Соню и Мишу. Илья помогал с бумагами, ездил с ней по инстанциям, сидел в очередях, держал Мишу на руках, пока она заполняла анкеты. Сонька сначала не понимала, что происходит, — она думала, что они едут в гости, — а потом, когда поняла, что останется в чужой квартире, с чужими людьми, начала плакать и звать маму.
— Мама придёт? — спрашивала она каждый вечер. — Мама скоро придёт?
Лида садилась рядом и говорила:
— Мама не придёт, Соня. Мама умерла.
— А когда она вернётся?
— Она не вернётся.
— А почему?
Лида не знала, что сказать. Она обнимала Соньку и держала, пока та не засыпала.
Первый год был тяжёлым. Миша не спал ночами, Соня плакала и звала маму. Лида не спала, не ела, не помнила, какой сегодня день. Илья брал на себя всё, что мог, — готовил, убирал, гулял с детьми, сидел с ними ночами, когда Лида падала от усталости.
— Я не справляюсь, — сказала она однажды, сидя на полу в детской, когда оба наконец уснули.
— Справляешься, — сказал Илья. — Ты просто устала.
— Я не справляюсь, — повторила она. — Я не знаю, что делать. Я не знаю, как…
— Лида. — Он сел рядом. — Ты справляешься. Ты просто не видишь этого. Потому что ты смотришь на себя и видишь только ошибки. А я смотрю на тебя и вижу человека, который встаёт каждый день и делает. Даже когда не может.
Она положила голову ему на плечо.
— Я не хотела их, — сказала она тихо. — Я боялась. Я до сих пор боюсь.
— Я знаю.
— Но я не могу их бросить. Потому что я помню, как расти без матери и не хочу, чтобы они это помнили.
— Они не будут, — сказал Илья. — Потому что у них есть ты. И я.
Сергей уехал через месяц. Он сказал, что нашёл работу в другом городе. Лида не спросила, правда это или нет. Ей было всё равно. Он иногда звонил — раз в два месяца, может, реже, — спрашивал, как дела, обещал приехать, но не приезжал. Деньги присылал, немного, но присылал.
Соня привыкла через полгода. Она перестала спрашивать про маму.
Миша рос быстро. Он начал ходить в год, говорить в полтора. Первое слово было «дай», второе — «Соня». Лида смеялась, когда слышала это, и думала: «Ну конечно. Соня. Кто же ещё».
—
Через год Лида сидела на кухне с Ильёй и смотрела, как он читает Соньке книжку про Карлсона, которого Сонька обожала, и как Миша ползает по полу, пытаясь поймать кота.
— Знаешь, — сказала Лида, — я тут подумала.
— О чём?
— О том, что ты тогда сказал. Что мы справимся.
— И что?
— Ты был прав, — сказала она. — Мы справились.
Илья посмотрел на неё.
— Это значит, что ты готова?
— К чему?
— К своим детям.
Лида помолчала. Она смотрела на Соньку, которая сидела рядом с Ильёй и водила пальцем по картинке, и на Мишу, который пытался засунуть ногу в рот.
— Я не знаю, — сказала она честно. — Но я готова подумать.
Он улыбнулся.
— Это не «нет».
— Это не «нет», — согласилась она. — Но и не «да». Дай мне время.
— Сколько?
— Я не знаю. Пока не почувствую.
— Хорошо, — сказал он. — Я подожду.
За окном был тот же двор, та же машина соседа, тот же фонарь. Но теперь Лида смотрела на это и думала, что всё правильно. Что она не такая, как мама, она другая. Что она справится. Что она уже справляется.
