— Чтобы сегодня к семи вечера духу вашего тут не было. Обоих. Ключи положишь на полку у зеркала.
Люба как раз выходила из кухни с половником в руке. На ней был велюровый халат со стразами, волосы закручены в высокий пучок, а на лице застыло такое выражение, будто Вера сообщила не о выселении, а о переносе семейного праздника.
— Ты чего без звонка? Хоть бы предупредила, — натянуто хихикнула Люба.
— За коробкой с туфлями заехала, — ответила Вера. — Она на антресоли.
Сказала она спокойно, хотя внутри всё ходило ходуном. Вера заранее представляла, как поднимется по лестнице, достанет коробку, быстро осмотрит квартиру и уедет. Она не думала, что всё закончится именно так. Вернее, она уже давно понимала, чем всё может закончиться, но каждый раз отодвигала этот день.
Двухкомнатную квартиру Вера купила ещё до свадьбы. Часть денег досталась ей по наследству, остальное она пять лет выплачивала по ипотеке. Перед замужеством сделала хороший ремонт. Не роскошный, но аккуратный. Светлые обои, белые двери, кухонный гарнитур под дерево, плитка без узоров, чтобы не надоела. Вера собиралась сдать квартиру и получать небольшую прибавку к семейному бюджету.
Тарас тогда сказал, что лучше не спешить. Он считал, что недвижимость должна немного постоять пустой после ремонта, чтобы всё просохло и устоялось. Вера послушалась. Через несколько месяцев квартира понадобилась Любе.
Золовка была младше Веры, ей недавно исполнилось тридцать пять. После развода она осталась с двумя мальчиками-погодками. Младшему было два года, старшему три. Люба позвонила вечером, когда Вера готовила ужин.
— Верочка, ну ты же понимаешь, мне сейчас совсем некуда, — плакала она в трубку. — Мы с детьми у мамы не поместимся, да и мама сама еле ходит. Дай нам пожить полгодика. Я встану на ноги, мальчишек в садик устрою, работу найду.
Вера посмотрела тогда на Тараса. Он сидел за столом и молча кивал.
— Полгодика, — сказал он после разговора. — Пусть сестра перебьётся. Потом сама решит.
Они договорились, что аренду Вера брать не будет. Только коммунальные платежи по счётчикам. Люба заверила, что это для неё не проблема. Свет, вода, отопление по общему счёту, интернет она тоже обещала оплачивать сама.
Первые два месяца Люба благодарила Веру каждый раз, когда та приезжала.
— Ты у меня самая родная, — повторяла она. — Я этого никогда не забуду.
Потом благодарность стала короче. Ещё через некоторое время Люба перестала говорить о сроках. Полгода растянулись на год, потом на второй. Мальчишки уже ходили в садик, старший научился читать по слогам, младший отказался от дневного сна. Люба устроилась в парикмахерскую неподалёку, сначала на полную неделю, потом стала часто опаздывать и брать выходные.
Тарас каждый раз просил Веру не давить на сестру.
— Ей и так нелегко, — говорил он. — Ну куда она пойдёт с детьми? Дай ещё немного времени.
Вера давала. Потом ещё немного. Она напоминала Любе о коммунальных платежах осторожно, будто просила не свои деньги, а чужие.
— Люба, пришла квитанция. Там за воду и свет набежало.
— Я видела, Вер. На днях переведу.
На днях не переводила. Вера снова молчала.
Теперь она стояла посреди прихожей и смотрела на чужие ботинки сорок пятого размера. Ботинки были в глине, на подошвах засохли комья земли. Их поставили прямо на светлый коврик, который Вера покупала перед свадьбой. Рядом валялись маленькие кроссовки, пластиковая машинка и один зелёный носок.
На стенах обои висели лоскутами. Там, где раньше была ровная бежевая поверхность, теперь зияли полосы картона и серой основы. На нижней части стены кто-то нарисовал жирным зелёным маркером кривую дорогу, дом с двумя окнами и огромную птицу.
Из комнаты выкатился четырёхлетний племянник на самокате. Он с размаху врезался в белую межкомнатную дверь. На эмали осталась чёрная полоса, возле ручки появилась вмятина.
— Осторожнее, Егорка! — крикнула Люба из кухни, но без особого беспокойства.
Из ванной вышел рослый мужчина лет тридцати восьми. На нём были домашние штаны, на шее висело полотенце. На мизинце поблёскивала золотая печатка. Он остановился в дверях, оглядел Веру с ног до головы и вальяжно произнёс.
— А мы кого ждём? Людок, к тебе тут гости!
— Это Стас, — сказала Люба, выглядывая из кухни. — Мой гражданский муж.
— Очень приятно, — ответила Вера.
— Мы с Людой четыре месяца как семья, — пояснил Стас, словно Вера должна была сразу принять его в расчёт. — А ты, значит, хозяйка?
Вера не стала отвечать. Она прошла на кухню и почувствовала, как у неё сжались пальцы.
На новом гарнитуре темнел прожжённый круг. На плитке возле плиты шла трещина. Дверца под мойкой держалась на одной петле и наклонялась вниз, когда кто-то задевал её ногой. На подоконнике стояли коробки из-под роллов, пустые стаканы и пачка печенья.
— Что это? — спросила Вера.
Люба поставила половник в раковину.
— Пацаны же маленькие! Им сейчас четыре и пять, самый беготной возраст. Ну порисовали чуток, ну дверцу дёрнули. Дело-то житейское! Тебе жалко, что ли?
— А гарнитур?
— Подумаешь, пятнышко! Салфеткой накроем.
— Кто оставил?
— Стас пельмени жарил, — сказала Люба и махнула рукой. — Ничего особенного. Все готовят, всякое бывает.
Стас усмехнулся.
— Не начинай сразу с претензий. Мы тут живём, между прочим. Не в музей пришли.
Вера огляделась. Ей вспомнился день, когда установили кухню. Она тогда долго выбирала цвет столешницы, сама ездила с мастером за ручками, проверяла каждую дверцу. Ремонт перед свадьбой делался не для красоты в фотографиях. Вера рассчитывала, что квартира будет приносить доход, а не превращаться в место, где все считают её терпение общим семейным имуществом.
— Во вторник ты мне плакалась, что сидишь на пустой гречке, — сказала она Любе. — А теперь на подоконнике коробки из-под роллов.
Люба поджала губы. Стас вытер полотенцем шею и уселся на табурет.
— Тон сбавь, — посоветовал он. — По-людски надо к родне относиться, не кипишуй.
— К родне я и отношусь по-людски. Два года бесплатно держу квартиру, ничего не говорю про ремонт, жду коммунальные платежи. А ты мне про тон рассказываешь?
Вера увидела в прихожей новую коробку. На крышке была картинка игровой приставки. Сверху лежала красная квитанция, сложенная пополам.
Она взяла её двумя пальцами. Долги по коммуналке набежали за четыре месяца. Сумма была немаленькая. Вера сразу вспомнила, как несколько недель назад спрашивала Любу, пришла ли оплата.
— Ну задержала маленько, с кем не бывает! — огрызнулась Люба. — Не отключили же свет!
— Ты четыре месяца ни копейки не вносила! Зато хахалю своему приставку в кредит взяла?
Люба резко повернулась к Стасу, будто ждала от него защиты.
— Чужие деньги не считай! Степаше после смены в автосервисе расслабляться надо! Он мне помогает!
— Тем, что в игрушки рубится за мой счёт? Отличная помощь!
— У вас с Тарасом и так всё есть! Две зарплаты в доме! Могли бы и закрыть эту квитанцию по-родственному!
От её крика младший мальчик выглянул из комнаты, но тут же спрятался за дверью. Старший продолжал возить самокат по коридору, будто разговор взрослых его не касался.
Вера села на табурет. Потёрла виски. Она вдруг почувствовала усталость, такую тяжёлую, что хотелось просто встать, уйти и больше никогда не возвращаться. Но перед глазами стоял прожжённый круг на кухонной столешнице. Белая дверь с чёрной полосой. Красная квитанция. Золотая печатка на мизинце Стаса.
Она достала телефон и включила камеру.
— Ты чего это затеяла?! — Люба насторожилась. — Зачем ты снимаешь?
— Для истории.
— Какой ещё истории?
Вера не ответила. Она сняла гарнитур, треснувшую плитку, дверцу под мойкой, ободранные обои. Потом навела камеру на Стаса, на приставку и красную квитанцию.
— Ты меня фотографировать не имеешь права! — возмутился Стас.
— Я снимаю свою квартиру.
— Людок, ты слышишь? Она нас уже обвиняет!
— Я вас не обвиняю, — сказала Вера. — Я смотрю на испорченное имущество и фиксирую, как оно стало таким.
Люба вышла из-за стола и загородила собой коробку с приставкой.
— Вера, ну не надо так. Подумаешь, дети. Ты сама знаешь, какие они. Я тебе всё потом приведу в порядок.
— Когда?
— Когда возможность будет.
— А сейчас возможности нет?
— Сейчас у меня семья, дети и работа.
— У тебя семья появилась четыре месяца назад, а квартира портится два года.
Стас громко рассмеялся.
— Ладно тебе пугать, хозяйка! Людок тут с детьми живёт. Мне до автосервиса десять минут пешком. Куда мы поедем?
Люба подхватила с вызовом.
— Никуда я не съеду! Садик прямо во дворе! Пока младший в первый класс не пойдёт, даже не заикайся!
Вера медленно поднялась.
— То есть ещё три года вы будете бесплатно добивать мою двушку? А не жирно будет?
— Куда мне мальчишек везти прикажешь?! Съём втридорога, я в парикмахерской гроши получаю! Мне что, к тётке Дарине Кузьминичне в деревню проситься? Там удобства на улице!
— Это уже ваши со Стасом заботы. Пусть твой гражданский муж раскошеливается.
— У него же алименты и кредит за бампер!
Люба осеклась, будто сама не собиралась говорить это вслух. Стас отвёл глаза к окну.
Вера посмотрела на них обоих. Ей вдруг стало ясно, что в этой квартире давно живут не только Люба с детьми. Здесь поселились чужие обещания, чужие долги и чужая уверенность, что Вера всё равно уступит. Родственная помощь незаметно превратилась в бесплатное проживание, а потом в требование содержать взрослых людей.
— Ты мужа сначала спроси! — грозно сказала Люба. — Позволит Тарас племянников на улицу вышвырнуть?
— Тараса я обязательно спрошу. Время пошло, Люба. Семь вечера.
— Иди-иди, пуганая ворона! Тарасу она пожалуется! Видали мы таких командирш!
Стас закинул ногу на ногу.
— И фотки свои в рамочку поставь! Людок, насыпай пельмени, хорош трепаться!
Вера молча поднялась на антресоль. Коробка с туфлями стояла за старым пледом. Она достала её, проверила, все ли пары на месте, и прижала к груди. Внизу Люба что-то громко говорила Стасу, мальчики спорили из-за самоката, а на кухне скрипела дверца под мойкой.
Вера вышла в подъезд и только там позволила себе глубоко вдохнуть. На улице было прохладно. Она села на лавочку возле подъезда, положила коробку рядом и отправила Тарасу фотографии.
Он перезвонил почти сразу.
— Это кто у нас на кухне развалился? — спросил он вместо приветствия. — И откуда долг за четыре месяца? Люба на прошлой неделе у меня на сандалии просила!
— Это Стас, которому нужно расслабляться в приставку. У него кредит за бампер, так что платить за свет предложено нам. По-родственному.
Тарас помолчал всего несколько секунд, а потом его голос стал резким.
— Вот же пройдоха! С гарнитуром-то что? Они там костёр разводили?!
— Пельмени Стас жарил. Люба заявила, что до первого класса они отсюда не съедут. Тарас, я этот балаган терпеть не намерена.
— Какой ещё первый класс?! Я ей говорил, полгода максимум, пока пацанов в садик не устроит! И слова про хахаля не сказала!
— Теперь сказала. И про долг сказала. И про приставку.
— Ты где?
— Во дворе.
— Не возвращайся одна, если они начнут спорить.
Вера посмотрела на окна своей квартиры. На кухне мелькнула Люба, потом отдёрнулась занавеска.
— Они думают, что я отступлю.
— А ты не отступай. У меня после смены руки свободны, я куплю новый замок и подъеду.
Вера помолчала. Ей хотелось услышать от Тараса не только раздражение, но и признание, что он сам два года просил её терпеть. Однако говорить об этом сейчас не имело смысла.
— У меня коллега Марина с мужем из Мурманска перевелись, — сказала Вера. — Ищут двушку с сегодняшнего дня. Они сами переклеят обои в счёт первого месяца.
— Вызывай грузчиков на семь вечера и звони северянам. Хватит балагана!
— Ты уверен?
— Вера, я уверен уже после этой фотографии с квитанцией. Звони Марине.
Марина приехала через десять минут. Она работала с Верой в одном отделе и знала о квартире только то, что там временно живёт Люба.
— Я могу посмотреть? — спросила она по телефону. — Муж как раз машину разгружает. Если всё устроит, мы сразу внесём за первый месяц.
— Посмотришь в семь. Только квартира пока занята.
— А Люба?
— Сегодня будет съезжать.
Марина помолчала.
— Вера, ты точно всё решила?
— Точно.
После звонка Вера ещё долго сидела на лавочке. Слова «точно» оказалось произнести легче, чем почувствовать. Она вспоминала Любу с двумя маленькими мальчиками на руках, её растерянное лицо после развода, первую ночь в квартире. Тогда Вера принесла им постельное бельё, кастрюлю, детские полотенца и даже новые кружки.
Она не хотела превращать родню в посторонних. Ей казалось, что совесть не позволит закрыть дверь перед женщиной с детьми. Но за два года ситуация изменилась. Люба уже не просила о временной помощи. Она распоряжалась квартирой как своей, а любое напоминание о сроке воспринимала как предательство.
Вера набрала Марину и объяснила, что квартира будет свободна к вечеру. Потом позвонила в службу грузчиков. Четверо мужчин обещали подъехать к без десяти семь. Тарас написал, что будет раньше, если получится уйти со смены.
До назначенного времени Вера сидела в машине и смотрела на коробку с туфлями. Эти туфли она покупала на юбилей, но надевала всего несколько раз. Они напоминали ей о том, что у неё тоже есть планы и вещи, которые она имеет право хранить в своём доме.
В шесть сорок пять она вернулась к подъезду. Со стороны остановки как раз подходил Тарас в тёмно-зелёной куртке. В руке он нёс ящик с инструментами. Почти одновременно к дому подъехал фургон. Из такси вышли Марина с мужем и коробками.
— Мы не рано? — спросила Марина.
— Самое время, — ответила Вера.
Тарас посмотрел на неё и кивнул. В его лице ещё оставалась злость, но рядом с ней появилась неловкость.
— Потом поговорим, — сказал он тихо. — Сейчас надо закончить.
Вера открыла двушку своим ключом. Из комнаты доносились резкие звуки игровой приставки и гогот Стаса. В прихожей не было ни одной собранной вещи.
Четверо грузчиков поднялись следом. Они остановились у двери, ожидая распоряжений.
— Заходите, ребята, работаем на скорую руку, — сказала Вера. — Всё чужое с полок на площадку. Мебель остаётся, она моя.
Дверь комнаты распахнулась. Люба выскочила с тарелкой бутербродов и остолбенела.
— Вы что творите?! Тарас, ты совсем рехнулся?! Это кто такие?!
Тарас поставил ящик на пол и достал отвёртку.
— Собирай узлы, сестрица. Хорошенького понемножку. Два года на нашей шее посидела, пусть теперь Стас тебя содержит.
— Тарасик, она всё переврала! Подумаешь, квитанцию задержали! Я с аванса всё закрою! И обои мы подклеим!
— С того аванса, что на приставку ушёл? Или из денег на детские сандалии? Собирай вещи, Люба, не позорься!
— Ты же мой брат!
— Именно поэтому я два года молчал. А теперь молчу слишком долго.
Люба поставила тарелку на тумбу. Один бутерброд соскользнул на пол.
— Вера, ну скажи ему! Ты же понимаешь, что делаешь? У меня дети!
— Я понимаю, что детям нужна крыша над головой, — ответила Вера. — Но эта крыша не обязана быть твоей навсегда. У помощи должны быть срок и условия. Иначе это уже не помощь.
— Красиво заговорила! А раньше молчала!
— Раньше я думала, что ты держишь слово.
— Я собиралась!
— Два года?
Люба оглянулась на грузчиков. Один мужчина уже снимал с полки её кастрюли, другой складывал в мешок игрушки. Мальчики стояли у двери и смотрели на происходящее.
— Не при детях, — тихо сказала Люба.
— Тогда собирайся быстро, — ответила Вера. — Я не хочу, чтобы они стояли и слушали наши разговоры.
Стас выбежал из комнаты в одних носках. Увидев четверых грузчиков, хмурого Тараса и новых жильцов с коробками, он мгновенно сник.
— Эй, мужики, полегче, там куртка кожаная! Воротник не помните!
Люба вцепилась ему в локоть.
— Стас, чего ты молчишь?! Скажи им! Мы тут с детьми, они не имеют права!
Стас дёрнул плечом и сбросил её руку.
— А я тут при чём?! Я в ваши разборки лезть не нанимался! Разбирайтесь сами!
— Ты же говорил, что мы семья!
— Семья это одно, а квартира чужая. Я с Верой не договаривался.
— Ты жил здесь четыре месяца!
— Ну и что? Я помогал.
— Чем?
Стас уже не слушал. Он метнулся в комнату, сгреб с полки приставку, запихнул её в рюкзак вместе с проводами и у порога влез в грязные ботинки.
Люба обмерла, когда грузчики вынесли третий баул.
— Стас, ты куда?! Мы-то как же?! Нам куда с мешками идти?!
— Я к матери в общежитие перекантуюсь, там койка одна! Вахтёрша пацанов не пустит!
— Как это одна койка?! Ты же говорил, что мы семья! Хоть баулы вниз снести помоги!
— У меня спину в сервисе прихватило, мне тяжести нельзя! Ты с братом сама договаривайся, Людок, мне проблемы не нужны. Созвонимся… может быть!
Он припустил вниз по ступенькам, даже не завязав шнурки и не взяв ни одного баула.
Люба долго смотрела ему вслед, потом сжала губы.
— Вот же гадёныш! Ещё и золотую печатку нацепил, жених липовый!
Вера протёрла полку у зеркала.
— Зато отдохнул после смены. Марина, заносите коробки, ключи от балкона на подоконнике.
Марина неловко улыбнулась и подала мужу первую коробку. Тот занёс её в комнату, где ещё недавно Стас играл в приставку. На стене над диваном остался светлый прямоугольник от снятого календаря. Рядом виднелись зелёные каракули и два отпечатка грязных ладоней.
— Мы всё приведём в порядок, — сказала Марина. — Обои сами переклеим. Не переживай.
Вера кивнула, но слова не помогли ей успокоиться.
— Я не из-за обоев переживаю.
Марина посмотрела на Любу, которая сидела на краю стула и держала телефон в руке.
— Понимаю.
— Не уверена, что понимаешь.
— Я тоже когда-то пустила к себе двоюродную сестру на три месяца. Она прожила почти год. Потом мы поссорились из-за чайника.
— Из-за чайника?
— Она сказала, что раз живёт у меня, то имеет право переставить кухню по своему вкусу. Чайник оказался последней каплей.
Вера впервые за весь вечер улыбнулась. Люба услышала разговор и посмотрела на них.
— Вам смешно, а мне с детьми ночью идти некуда.
Тарас подошёл к сестре.
— На две ночи я тебе хостел у вокзала оплатил, адрес в сообщении. Дальше, Люба, крутись сама. Хоть снимай, хоть к тётке Дарине Кузьминичне поезжай.
— До вокзала я баулы на горбу потащу?! У меня на карточке пусто!
— Грузовое такси внизу ждёт, я водителю перевёл. За ремонт Вере можешь не возвращать. Считай это нашим прощальным подарком!
— Ты меня выгоняешь?
— Нет. Я прошу тебя уйти из чужой квартиры.
— Из квартиры моего брата!
— Квартира Веры. Ты это всегда знала.
Люба посмотрела на Веру. В её глазах было много обиды и почти нет раскаяния.
— Ты всё испортила, — сказала она. — Если бы не ты, Стас бы остался.
— Он сам ушёл.
— Потому что ты устроила представление!
— Я попросила тебя съехать. Ты сказала, что не съедешь.
— Ты могла поговорить нормально.
— Я говорила два года.
Грузчики продолжали выносить вещи. На площадке у лифта росли баулы, коробки, пакеты с одеждой и два самоката. Из кухни вынесли детские тарелки, пластиковый контейнер, старую сушилку и мешок с бельём. Люба то хваталась за одну вещь, то вспоминала о другой, но ничего не складывала сама.
Тарас несколько раз напоминал ей, чтобы она не оставляла документы. Вера проверила шкафы, антресоль и кладовку. Там нашлись её старые книги, две коробки с фотографиями и отрез ткани, который Люба собиралась использовать как занавеску.
Через сорок минут площадка у лифта была заставлена баулами, коробками и двумя самокатами. Тарас проверил новый замок, передал ключи мужу Марины и вышел к сестре.
Люба сидела на узле с зимними вещами и размазывала тушь по щекам.
— Вы звери, а не родня! Стас из-за вас сбежал! Куда я на ночь глядя пойду? Мне с детьми теперь в деревню с печкой ехать?!
— В деревню не обязательно, — сказал Тарас. — Но в эту квартиру ты больше не вернёшься.
— Ты ещё пожалеешь!
— Возможно. Но замок уже сменили.
— Я всё брату расскажу!
— Я сам себе всё рассказал, пока смотрел на эти фотографии.
Он показал ей телефон. На экране была снимок красной квитанции.
Люба отвернулась.
— Сумма там небольшая.
— Для тебя, может, небольшая. А когда человек месяцами не платит, а потом покупает приставку, это уже не случайность.
— Стасу после смены надо отдыхать.
— Пусть отдыхает там, где сам платит.
Люба всхлипнула.
— Ты думаешь, я специально всё это устроила?
Тарас не ответил сразу. Он посмотрел на мальчиков. Старший стоял у лифта, крепко держа ручку самоката. Младший прижимал к себе мягкую игрушку.
— Нет, — сказал Тарас. — Я думаю, ты привыкла, что за тебя решают другие.
— А ты мой брат. Ты должен помогать.
— Помогать буду. Но не буду оплачивать твою жизнь бесконечно.
— Вот и Вера тебе всё внушила.
— Вера показала мне то, что я сам не хотел видеть.
Люба засунула телефон в сумку и потянулась за первым баулом. Попыталась поднять его, но тут же поставила обратно.
— У меня руки заняты детьми.
— Поэтому грузовое такси ждёт внизу.
— А потом?
— Потом у тебя две ночи, чтобы решить.
— Две ночи на всю жизнь?
— На ближайшее решение.
Вера стояла у новой двери и слушала их. Ей было тяжело, хотя она знала, что поступила правильно. Она не чувствовала радости. Никакого облегчения тоже не было. Только пустота и усталость, будто из квартиры вынесли не чужие вещи, а кусок её собственной жизни.
Марина подошла к ней.
— Вера, мы можем сегодня переночевать у родственников. Если ты передумаешь, мы поймём.
— Я не передумала.
— Тогда не вини себя.
— Я не знаю, умею ли я не винить себя.
— Научишься. Не сразу.
Тарас взял ящик с инструментами.
— Идём, Вер.
Они спустились по лестнице. Люба осталась у лифта с детьми и баулами. Когда Вера открыла дверь подъезда, за спиной раздался её голос.
— Тарас, ты ещё всё исправишь! Она тебе не жена, а сестра роднее!
Тарас остановился, но не обернулся.
— Люба, родство не отменяет чужих границ.
— Красиво говоришь! А совесть у тебя есть?
— Есть. Поэтому я оплатил тебе жильё и машину.
Он вышел на улицу. Вера пошла рядом. До машины они молчали.
— Ты на меня сердишься? — спросила она.
— На тебя нет.
— Ты сам просил не давить.
— Я ошибся.
— Тебе трудно это говорить.
— Трудно. Но ещё труднее было смотреть на фотографии.
Вера остановилась возле лавочки.
— Я всё время думала, что ты считаешь меня жадной. Квартира ведь моя, но когда речь заходила о Любе, я чувствовала себя чужой в собственной квартире.
— Я не считал тебя жадной.
— А кто я была?
Тарас посмотрел на тёмные окна второго этажа.
— Терпеливой. Слишком долго.
— Это почти одно и то же, если терпение используют.
— Я знаю.
Этой ночью Вера почти не спала. Марина с мужем остались в квартире, раскладывали вещи и пытались закрыть старые следы на стенах. Тарас дважды звонил, проверял, добралась ли Люба до хостела. В первый раз она не взяла трубку. Во второй ответила и сказала, что дети устали, а матрас скрипит.
На следующий день Вера приехала в квартиру с банкой краски и новыми ручками для кухонных шкафов. Марина уже сняла обои в большой комнате. На подоконнике стояла её чашка, рядом лежала записка от мужа с перечнем того, что нужно купить.
— Мы всё оплатим, — сказала Марина. — Не спорь.
— Первый месяц без аренды, — напомнила Вера.
— Ремонт оказался больше, чем мы думали.
— Это не ваша вина.
— Но жить здесь нам. Мы не хотим начинать с чужих долгов.
Эта фраза долго не выходила у Веры из головы. Новые квартиранты не обещали ей вечную благодарность. Они просто договаривались. В этом было что-то непривычное и спокойное.
Люба в хостеле провела две ночи, потом сняла комнату в коммунальной квартире. Она ждала, что Стас позвонит и заберёт её с детьми. Он не позвонил. На третий день его номер перестал отвечать. Потом Люба обнаружила, что он заблокировал её.
Она не сразу поверила. Писала ему с телефона Тараса, звонила из парикмахерской, передавала сообщения через знакомую. Ответа не было.
Городскую аренду одна она не тянула. В парикмахерской хозяйка ругалась из-за опозданий.
— Мне нужны сотрудники, которые приходят вовремя, — сказала она Любе. — У меня запись на весь день. Клиенты не будут ждать, пока ты устроишь свои дела.
— У меня дети.
— Я понимаю. Но салон не может держаться только на понимании.
После этого разговора Люба стала работать меньше. Денег не хватало даже на комнату и питание. Вера знала об этом от Тараса, но сама Любе не звонила. Она боялась, что любой разговор снова превратится в просьбу пустить обратно.
В конце лета Люба загрузила баулы в попутную машину и уехала к тётке Дарине Кузьминичне в посёлок за сто километров от города. Тётка жила в небольшой избе с печкой и колодцем. Дети сначала скучали по двору и садикам, но быстро привыкли бегать по траве и собирать яблоки возле забора.
Люба первые дни говорила, что это временно.
— Я только пережду, пока Стас объявится, — объясняла она тётке. — Потом вернусь в город.
Дарина Кузьминична не спорила. Поставила на стол миску с картошкой, показала, где лежат полотенца, и сказала, что воду лучше набирать утром, пока колодец не занят соседями.
Через полтора месяца Люба перестала ждать Стаса каждый вечер, но виноватой себя не признавала. Каждую субботу она отправляла Тарасу голосовые жалобы. Говорила, что от берёзовых поленьев у неё облез маникюр, что тётка ворчит по пустякам, а завистливая Вера разрушила её личное счастье.
— Ты понимаешь, Тарасик, я могла бы сейчас нормально жить, если бы Вера не устроила это выселение, — говорила Люба в очередном сообщении. — Стас бы остался. Мы бы нашли работу. А теперь я с мальчиками в этой избе, у меня руки все в ссадинах от дров.
Тарас прослушал запись до слов про завистливую Веру и удалил. Потом положил телефон экраном вниз.
Вера в это время выбирала на балконе занавески для дачи. Марина прислала ей фотографию кухни после ремонта. Прожжённого круга больше не было видно, плитку заменили, обои переклеили. Белую дверь удалось отмыть, но небольшая вмятина осталась. Вера решила не менять её сразу. Пусть будет напоминанием, подумала она, но тут же поймала себя на том, что снова начинает жить прошлым.
— Тебе идёт этот цвет, — сказал Тарас, когда Вера приложила к окну серо-зелёную ткань.
— Марина говорит, что они, наверное, останутся до весны.
— Хорошие люди.
— Пока хорошие.
— А ты хочешь гарантию на всю жизнь?
Вера усмехнулась.
— Нет. Я теперь даже от родственников гарантию не жду.
Тарас посмотрел на неё внимательно.
— Не надо ставить всех в один ряд.
— Я и не ставлю. Просто теперь буду договариваться заранее.
— Под расписку?
— Хотя бы словами, которые потом не изменятся.
Тарас промолчал. Между ними тоже осталось что-то недосказанное. Он вроде бы поддержал Веру, но она помнила, что два года он просил терпеть. Иногда ей казалось, что он защищал не только Любу, но и собственное представление о братской обязанности. Ей хотелось спросить, почему он так долго не видел очевидного, но она не спрашивала.
В сентябре Люба снова написала Тарасу. На этот раз коротко.
— Тарасик, я с мальчиками приеду буквально на пару неделек. Мы никому мешать не будем. Вера же не станет против детей возражать.
Тарас показал сообщение Вере.
Она долго смотрела на экран. Потом взяла чашку чая и улыбнулась.
— Что ответишь?
— Пока ничего.
— Она будет звонить.
— Пусть.
— А если приедет?
Тарас положил телефон на стол.
— Тогда встретим на лавочке, а не в квартире.
Вера подошла к окну. Внизу Марина с мужем заносили в подъезд рулон обоев. Один из мальчиков Марины держал дверь, чтобы родителям было удобнее пройти. Вера не знала, приживутся ли они в её двушке, не начнут ли когда-нибудь задерживать коммунальные платежи, не появится ли у них просьба пожить ещё месяц без оплаты. Она больше не хотела заранее строить планы за других.
Телефон Тараса снова зазвонил. На экране высветилось имя Любы. Он посмотрел на Веру, но трубку не взял.
— Я могу ответить, — сказала Вера.
— Не надо.
— А вдруг ей действительно нужна помощь?
Тарас вздохнул.
— Помощь нужна многим. Но если человек приходит только туда, где за него платят, это уже не родственная помощь.
Звонок прекратился. Через минуту пришло новое голосовое сообщение.
Вера посмотрела на экран и почувствовала знакомую тяжесть в груди. Она всё ещё жалела Любу. Жалела мальчиков. Ей было трудно принять, что доброта может стать для кого-то удобным способом ничего не менять. Но теперь она знала и другое. Если открыть дверь без условий, однажды можно обнаружить, что за дверью уже не родственники, а нахлебники, уверенные в своём праве требовать.
Тарас включил сообщение, но прослушал только первые слова.
— Тарасик, ну скажи Вере, пусть мы приедем…
Он остановил запись и удалил её.
— Ты даже не дослушал.
— Я знаю, чем закончится.
— А вдруг она скажет что-то другое?
— Тогда скажет лично и без ключей в кармане.
Вера снова посмотрела на занавески. Серо-зелёная ткань мягко колыхалась от сквозняка.
— Тарас, если она приедет с детьми, я не смогу просто закрыть дверь.
— Я тоже не смогу.
— Но обратно в квартиру мы её не пустим.
— Не пустим.
— Даже если она будет плакать.
— Плакать можно на лавочке. Ключей больше не будет.
Вера кивнула. Ей не стало легче, но внутри появилось место для спокойного решения. Не для равнодушия, не для злости, а для границы, которую теперь придётся держать самой.
Телефон снова зазвонил. Тарас поднял его и ответил, не включая громкую связь.
— Люба, приезжай поговорить, если нужно. Но в квартиру Веры ты больше не вернёшься.
