— Оля, ты что, не рада? Мы четыре часа тряслись в электричке, ребёнок голодный, а ты стоишь в дверях, будто чужая.
Светлана уже протискивалась в прихожую, толкая перед собой клетчатую сумку размером с небольшой диван. Следом шагнул Игорь, и в узком коридоре сразу стало тесно и душно, запахло дорожной пылью, чужой одеждой и сырой тканью. Максим пролетел мимо тётки, даже не поздоровавшись, и прямо в ботинках ринулся в комнату.
Ольга стояла с наушником в одной руке и ноутбуком под мышкой. Было без десяти двенадцать. В час сорок у неё назначен созвон с Виктором Андреевичем, хозяином трёх пекарен, который решал, продлевать ли договор на следующий год. Все цифры были готовы, оставалось в тишине проверить их ещё раз и выпить воды.
— Света, подожди. Ты же не позвонила.
— А зачем звонить? Мы же не чужие. Сестра к сестре приехала, а не в гостиницу. Игорь, ставь сумку, чего встал.
— У меня рабочий день. Я никого не ждала, а в час сорок у меня разговор с клиентом. Очень важный.
— Ну и работай, кто тебе мешает. Мы тихонько посидим.
Игорь сбросил куртку прямо на тумбочку, где стояла Ольгина ваза с сухими веточками эвкалипта, и вода плеснула на зеркало.
— Жрать что есть? С шести утра маковой росинки не было.
Ольга посмотрела на куртку, на медленные капли, ползущие по стеклу, и почувствовала, как внутри сжимается нечто маленькое и упрямое. Она знала это ощущение с детства. Оно приходило всякий раз, когда старшая сестра входила в комнату и начинала переставлять её вещи, и всякий раз Ольга его давила, потому что так было проще. Проще для всех, кроме неё самой.
— Игорь, сними, пожалуйста, куртку с тумбочки. Там ваза.
— Да ничего твоей вазе не будет.
Светлана тем временем двигалась по квартире и заглядывала в каждую дверь, как покупатель на осмотре. Ольга слышала, как она хмыкает возле ванной, как приоткрывает кабинет, как с шорохом отодвигает дверцу шкафа в спальне.
— Тесновато, но уютно. Слушай, мы у тебя переночуем. У Игоря отпуск, нам в область к его двоюродной тёте, а ехать далеко, и ты как раз по дороге. Ты же одна, тебе не в тягость. В спальне кровать большая, нам хватит.
— Света, я не готовилась к гостям. Я не могу вас принять.
— Какие гости, Оля? Мы семья. Максим, разуйся, ты что, в чужом доме?
— Тёть Оль, а какой тут пароль от вайфая?
— Написан на коробочке в коридоре, внизу.
Ответила и сразу пожалела. Нужно было говорить не про пароль, а про дверь. Но язык сам выбрал самое лёгкое, как выбирал всегда.
Однажды ночью она набрала в поисковике «как отказать родне и не чувствовать себя виноватой» и просидела над статьями до рассвета. Там говорилось про личные границы, про право на личное пространство, про то, что взрослый человек не обязан открывать дверь каждому, кто считает это своим правом. Она прочла всё, согласилась с каждым словом, а утром сама позвонила сестре и предложила приехать на выходные. Просто потому, что в трубке прозвучал вздох и слова «давно не виделись».
— Света, послушай меня внимательно. Вы приехали без предупреждения, я работаю, и ночевать у меня вы не будете. Давай я вызову вам такси до вокзала, а вечером мы спокойно созвонимся.
Светлана остановилась и повернулась. Лицо у неё стало тем самым, которое Ольга знала с пяти лет. Губы поджаты, брови подняты, в глазах обида, словно её только что ударили.
— Такси. Родной сестре. А когда ты ипотеку брала, кто тебя поддерживал? Кто маме говорил, что ты справишься? Теперь ты нас на вокзал гонишь, как чужих.
— Я не гоню. Я прошу предупреждать.
— Ага, значит, родная кровь теперь по записи. Игорь, слышишь?
Игорь уже стоял у открытого холодильника и разглядывал полки с видом строгого проверяющего.
— Сыр, колбаса, яйца. Жить можно. Света, там в морозилке мясо лежит, жарь. Я голодный, как волк.
— Игорь, это мясо на всю неделю. Я его заранее купила.
— Ничего, ещё купишь. Ты у нас дома сидишь, на кнопки давишь, деньги капают. Много ли тебе надо.
Ольга промолчала. Фраза про кнопки была старой, её произносили на каждом семейном застолье, и каждый раз никто не помнил, что за этими кнопками стоят пятнадцать клиентов, чужие налоги, чужие тревоги перед проверкой и её собственная ипотека, которую она платила двенадцатого числа каждого месяца до копейки, ни разу ни у кого не попросив помощи.
Она вошла в гостиную. Максим сидел на светлом диване, поджав под себя ноги в грязных ботинках, и крошил в руках пакет с солёными сухариками. Крошки падали на обивку, на подушку, на ковёр. На паркете в коридоре тянулись бурые следы от самой двери.
— Максим, снимай ботинки, пожалуйста.
— Я потом.
— Сейчас. Диван новый.
— Да ладно тебе, тёть Оль.
— Не командуй ребёнком, он с дороги, — сказала Светлана из коридора. — Что ты прицепилась к обуви. Вымоешь, не развалишься.
Светлана вернулась на кухню и, не спрашивая, принялась открывать шкафчики. Из клетчатой сумки появилась трёхлитровая банка с огурцами, тяжёлая, с мутным рассолом и зонтиками укропа, прижатыми к стеклу.
— Мамины. С дачи. Поставь на видное место, чтобы никто не говорил, что мы с пустыми руками приехали.
Ольга поставила банку на подоконник. Она вдруг заметила, что руки у неё слегка дрожат, и сжала пальцы в кулак.
Из гостиной грянул телевизор. Игорь нашёл пульт и выбрал передачу про рыбалку, в которой двое мужчин громко восхищались щукой. Звук был такой, что дребезжали стёкла в серванте.
— Игорь, пожалуйста, убавь. Стены тонкие, и мне нужна тишина.
— Я в отпуске. Мне что, на цыпочках по твоей квартире ходить?
— Через полчаса у меня созвон. Мне надо подготовиться.
— Так иди и готовься. Я тебя не держу.
Он даже не повернул головы. Ольга постояла за его плечом, глядя на широкую шею, на воротник мятой рубашки, и подумала, что можно просто выдернуть вилку из розетки. Но тогда начнётся крик, а крик она не выносила. От него в груди становилось холодно и пусто, как в погребе.
Из спальни донёсся стук. Ольга пошла на звук и увидела, что Светлана уже открыла шкаф, переставила на нижнюю полку её свитера, а на освободившиеся плечики повесила свою мятую кофту. Клетчатая сумка лежала на кровати, на покрывале цвета слоновой кости, которое Ольга стирала только вручную.
— Света, это моя спальня.
— Ну и что? Мы не навсегда. Тебе в кабинете на диване удобно будет, там никто не ходит. А Максиму нужна кровать, он ребёнок, у него спина растёт.
— Я не буду спать в кабинете. Я вообще не планировала, что вы останетесь.
— Оля, не начинай, — Светлана сказала это почти ласково, тем голосом, которым успокаивают капризных детей. — Ты всегда так. Сначала скажешь нет, а потом сама изведёшься. Мы же тебя знаем. Совесть тебя съест, зачем тебе это.
Она присела на край кровати, и покрывало смялось под ней глубокой складкой.
Эта фраза и была самым точным ударом. Светлана умела попадать в нужное место. Ольга действительно знала, как будет потом, ночью, с бессонницей и бегущей лентой мыслей, где она и плохая сестра, и неблагодарная дочь, и чёрствая тётка. Чувство вины перед родными жило в ней, как старая боль в колене, на которую давно не обращаешь внимания, пока она не скрутит.
Когда Ольга вернулась на кухню, Светлана уже держала в руках её сковороду. Эту сковороду Ольга купила два года назад на первую большую премию, долго выбирала, читала отзывы, пока не остановилась на модели «Нордис» с тяжёлым литым дном и светлым гладким покрытием, которое нельзя было трогать ничем острым. Она готовила на ней по воскресеньям рыбу и яичницу и каждый раз протирала мягкой губкой, как нечто живое.
— Положи, пожалуйста. Если будешь жарить, то только деревянной лопаткой. Вилкой нельзя, там покрытие.
— Господи, Оля, это сковородка, а не музейный экспонат. Поняли мы.
— Света.
— Что «Света»? Иди работай, у тебя же созвон. Мы тут сами разберёмся.
Ольга посмотрела на часы. Двенадцать пятьдесят две. Оставалось сорок восемь минут. Нужно умыться, перечитать отчёт, подключить гарнитуру.
В голове крутилась одна мысль. Сказать сейчас окончательно или переждать созвон, а потом спокойно поговорить, когда все поедят и подобреют. Она всегда надеялась, что стоит чуть подождать, и люди сами всё поймут. Они не понимали ни разу.
Она взяла ноутбук, стакан воды, прошла в дальнюю комнату и прикрыла дверь. Повернула язычок замка, непривычно, потому что обычно его не трогала. Звук получился тихий, но она вдруг ясно услышала, как давно не защищала собственную территорию.
Кабинет был её любимой комнатой. Узкий стол у окна, белая лампа, полка с папками, на подоконнике фиалка в горшке с синей каймой. Здесь пахло бумагой и совсем немного лавандой от саше, которое лежало в ящике. Ольга села, надела наушники, и на несколько секунд мир сузился до стола и экрана. Только изредка в стену глухо ударял телевизор.
Она открыла таблицы. Выручка по трём пекарням, налоги, расхождения с поставщиками, которые она нашла в августе и благодаря которым Виктору Андреевичу не пришлось платить штраф. Всё сходилось. Она знала свою работу и умела объяснять её простым языком, и клиенты за это её ценили. Ольга положила ладони на стол, как делала всегда перед важным разговором, и заставила себя дышать ровно.
В час тридцать пять в щель под дверью потянуло жареным мясом. Потом заскрежетало, резко и пронзительно, металл по металлу, раз, другой, третий. У Ольги сжалось в груди.
Вилка, поняла она. Они жарят на моей сковороде и переворачивают мясо вилкой.
Она встала, подошла к двери и взялась за ручку, но в наушниках запиликал сигнал, и на экране появилось лицо Виктора Андреевича, седые усы, очки на лбу, за спиной стеллаж с коробками. Ольга вернулась к столу и улыбнулась так, как улыбалась на всех созвонах, спокойно и деловито. Сковорода подождёт. Клиент нет.
— Добрый день, Ольга. Не опоздал?
— Здравствуйте, Виктор Андреевич. Как раз вовремя. Всё готово, начнём с общей выручки.
Первые десять минут шли ровно. Она показывала цифры, объясняла разницу между кварталами, отвечала на вопросы, и голос у неё не дрожал. Потом из гостиной громыхнул хохот, и телевизор взревел так, что дрогнуло изображение на экране.
Виктор Андреевич приподнял брови.
— У вас там телевизор или ремонт?
— Соседи сверху затеяли, простите. Сейчас закрою окно.
Она не пошла закрывать окно. Она сидела и смотрела в чужие внимательные глаза, а по шее ползло тепло. За три года она ни разу не солгала клиенту, ни в цифрах, ни в мелочах. А сейчас солгала, потому что не смогла сказать правду. У меня в доме сестра, и она не слышит слова «нет».
В дверь постучали, потом забарабанили кулаком.
— Тёть Оль! Тёть Оль, мама говорит, мясо готово, тебя зовут!
Ольга отключила микрофон, одними губами сказала «секунду», подошла к двери и приоткрыла её на ширину ладони. На неё пахнуло горелым жиром. Максим стоял с куском хлеба в руке, и по подбородку у него тянулся блестящий след.
— Максим, я на работе. Уйди, пожалуйста.
— А где у тебя зарядка? У меня телефон сел.
— В коридоре, в розетке у зеркала. Иди.
— А если не там?
— Максим.
Он пожал плечами и побрёл прочь, вытирая руку о штанину. Она закрыла дверь и повернула язычок, и в ту же секунду из кухни раздался голос Игоря, густой и раздражённый.
— Оль! Соль где? У тебя тут не соль, а песок!
Она не ответила. Включила микрофон и увидела, что Виктор Андреевич о чём-то спрашивает, губы его шевелятся, а слов она не слышит, потому что отключилась и от звука, и от самой себя.
— Простите, помехи на связи. Повторите, пожалуйста.
— Я спрашивал про второй квартал. У вас там расхождение в сорок тысяч, откуда оно?
Она знала ответ. Она держала его в голове вчера вечером. Но сейчас перед глазами стояли только скрежещущая вилка и мутный рассол в банке, и она назвала неверную сумму, потом поправилась, потом извинилась второй раз. Виктор Андреевич кивнул, но взгляд его стал другим. Так смотрят на человека, который вдруг оказался не тем, кем казался.
В дверь снова ударили. Светлана кричала так, чтобы слышно было и на кухне, и на лестничной площадке.
— Оля! Компот убежал, дай тряпку! Где у тебя тряпки? Чего ты заперлась, как будто мы воры!
Виктор Андреевич медленно снял очки со лба и протёр их краем рубашки.
— Ольга, давайте закончим. Вы, видимо, сейчас не в том месте, где можно говорить.
— Я могу перезвонить через двадцать минут. Всё в порядке.
— Нет, нет. Я подумаю до пятницы насчёт продления. Вы всегда были надёжны, но мне нужно быть уверенным, что так будет и дальше. До свидания.
Экран погас. В тёмном стекле отразилось её лицо, и Ольга не сразу его узнала.
Она сидела неподвижно минут пять. Телевизор продолжал рокотать, где-то в глубине квартиры хлопали дверцы, звенела посуда. Потом тишину прорезал смех Максима, и Ольга встала.
Замок щёлкнул тихо. В коридоре, на светлом паркете, чёрными полосами лежали следы ботинок, а среди них поблёскивала мутная лужа. Из-под тумбочки торчал рукав мокрой куртки, ваза лежала на боку, сухие веточки эвкалипта разлетелись по полу, а на зеркале застыли белёсые разводы.
Она пошла дальше. В гостиной на светлом диване, подмяв подушку, спал Игорь, один носок свисал с подлокотника, а пустая тарелка с застывшим жиром стояла прямо на обивке. Над ним грохотал телевизор, и очередной мужчина на экране вытаскивал из воды блестящую рыбину. Максим сидел на ковре в окружении фантиков и пакетов, и рядом растеклось тёмное пятно от колы.
Кухня. Ольга остановилась на пороге. Плита была забрызгана жиром до самой вытяжки, на столе лежали куски хлеба с отпечатками пальцев, яичная скорлупа, нож, измазанный горчицей. В раковине громоздилась гора посуды, а возле холодильника тянулась липкая лужа компота, в которой уже вязли крошки. Любимая чашка с жёлтыми птицами, подарок подруги, стояла на краю мойки с отбитой ручкой.
А на плите стояла сковорода. Ольга подошла и наклонилась. Гладкое светлое покрытие, которое она берегла, как берегут вещь, в которую вложена не только цена, но и желание хоть раз порадовать себя, было изрезано вдоль и поперёк глубокими серыми бороздами. В них застрял чёрный пригоревший жир. Рядом на столе лежала металлическая вилка с бурыми зубцами.
Светлана хозяйничала у холодильника, засунув в него голову по плечи.
— О, освободилась. А мы тебе мясо оставили, там кусочек, ты же вечно на диете. Внизу, под фольгой. Только посуду потом помой, Игорь не любит, когда в раковине стоит.
Ольга смотрела на сковороду. Странно, но злости она сначала не почувствовала. Она почувствовала тишину, будто внутри выключили давно гудевший холодильник, и вдруг стало слышно, как далеко она ушла от самой себя.
Ей было сорок семь лет. Она сама выбирала эту квартиру, сама ходила по банкам, сама считала каждый платёж, сама клеила обои в дальней комнате. И всю жизнь в семье ей говорили одно и то же. Ты младшая, ты уступи. Ты умная, ты справишься. Ты одна, тебе проще. Родственники считали её обязанной принять, накормить, подвинуться, промолчать. Обязанной тем, что у неё есть крыша и тишина, а у них якобы нет.
— Света, посмотри на сковороду.
— Что с ней? Ну поцарапалась немного. Купишь новую, делов-то.
— Ей два года. Я купила её на премию. Я просила не трогать вилкой.
— Господи, из-за железки столько шуму.
— Это не железка. Это моя сковорода. Моя кухня. Мой пол, на котором лужа. Мой диван, на котором спит твой муж в носках.
Светлана выпрямилась и захлопнула дверцу холодильника.
— Ты что, на меня голос повышаешь?
— Я не повышаю. Я говорю. Вы уезжаете. Сейчас. Собирайте вещи, все трое.
— Как это уезжаем? Мы только пообедали!
— Это не обсуждается.
Светлана молчала секунды три, и Ольга видела, как меняется её лицо. Сначала растерянность, потом обида, потом то выражение, которое всегда появлялось перед выстрелом.
— Хорошо. Хорошо, Оля. Сейчас я маме позвоню. Пусть она послушает, как ты с родной сестрой разговариваешь.
Она вытащила телефон, ткнула в экран и включила громкую связь. Длинные гудки заполнили кухню. Из гостиной, потирая лицо, вышел Игорь, красный и недовольный, и встал в проёме, скрестив руки на животе.
— Алло, Светочка? Что случилось? — голос матери в трубке был слабый, но в нём чувствовалась привычная сталь. Матери исполнилось семьдесят четыре, и за эти годы она научилась говорить так, будто каждое слово стоило ей здоровья.
— Мама, ты слышишь? Оля нас выгоняет. Мы приехали с ребёнком, с дороги, а она нас на улицу гонит. Говорит, собирайтесь.
— Оля! Оля, ты здесь?
— Здесь, мама.
— Что ты творишь? Как тебе не стыдно? Родная сестра, племянник маленький! Я тебя растила, ночей не спала, а ты такая выросла. Неблагодарная. Эгоистка. Квартиру купила и думаешь, что можно людей на порог не пускать?
Ольга стояла у плиты. Пальцы, лежавшие на краю столешницы, были холодными, а в голове, как ни странно, стало просторно и ясно. Она слышала, как мать дышит в трубку, как тикают часы на стене, как капает вода из крана. Сколько раз она стояла вот так, с телефоном у уха, и позволяла этому голосу вливаться в себя. Мать давила не криком, а вздохами, паузами, намёками на сердце и давление, и каждый раз Ольга ломалась, потому что боялась услышать то самое слово.
— Мама, я тебя слышу.
— Нет, ты не слышишь! Ты сейчас же извинишься перед Светой и оставишь их у себя, сколько им надо. Они твоя семья. Больше у тебя никого нет, запомни. Когда придёт твой час, кто к тебе придёт? Квартира твоя? Стены твои тебе воды не подадут!
— Я не буду это обсуждать сейчас. Поговорим, когда все успокоятся.
— Никаких «потом»! Или ты прямо сейчас делаешь, как я прошу, или считай, что у тебя нет матери. Слышишь? Не звони мне, не приезжай, на порог не пущу. Я не шучу, Оля.
Светлана смотрела на сестру с торжеством, как смотрят на человека, которому сейчас предъявят счёт. Игорь прислонился к косяку и ухмыльнулся.
Ольга выдохнула. Медленно, как перед прыжком в холодную воду.
— Хорошо, мама. Я услышала.
Она протянула руку, взяла телефон у Светланы, прямо из её пальцев, и нажала красную кнопку. Потом достала свой, открыла контакты, нашла «Мама» и нажала на строчку «заблокировать». Телефон переспросил, уверена ли она. Ольга подтвердила. Сердце колотилось в горле, а руки не дрожали, и это её удивило.
— Ты что наделала? — выдохнула Светлана. — Ты мать заблокировала? Родную мать?
— У вас пятнадцать минут. Сумка, куртки, обувь, всё, что принесли. Ровно в два тридцать пять в квартире не должно остаться ни вас, ни ваших вещей.
— Ты совсем с ума сошла!
— Это моя квартира, Света. Оформлена только на меня. Ипотеку плачу я одна, и ни ты, ни Игорь, ни мама не внесли за неё ни рубля. Вы здесь гости, которых никто не звал. И гостить вы закончили.
Игорь оттолкнулся от косяка и шагнул к ней. Он был выше на голову и тяжелее на тридцать килограммов, и от него несло потом и жареным жиром.
— Слышь, ты, бухгалтерша. Ты кого выгоняешь? Я тебе сейчас так выгоню, что…
— Игорь, остановись, — сказала Ольга ровным тоном. — На первом этаже пост охраны, они приходят в течение двух минут. Если ты сделаешь ещё шаг, я звоню им, а следом в полицию. Скажу, что в мою квартиру вошли без приглашения и отказываются уйти. У меня дома работает камера у двери, она всё записывает. Выбирай.
Он замер. Лицо его дёрнулось, глаза метнулись к Светлане, потом обратно, и в них мелькнуло то, что Ольга раньше не замечала. Это была не злость, а растерянность взрослого человека, который привык давить на тех, кто молчит, и вдруг наткнулся на того, кто не молчит.
— Да ладно, ладно, чего ты, — пробормотал он и отступил на шаг. — Свет, да ну её. Пошли отсюда. Нам тут не рады.
— Игорь! Ты что, струсил? Она тебе угрожает!
— Я не хочу с участковым разговаривать, у меня отпуск. Собирай Максима.
Светлана метнулась в спальню, и оттуда понеслись звуки сборов, хлопанье дверок, шорох пакетов. Она не умолкала ни на секунду.
— Бессердечная! Вот что мать тебя родила, чтобы ты сестру на улицу выставляла! Одна останешься со своими кастрюльками, со своей тишиной! Никому ты не нужна будешь, Ольга! Думаешь, кто к тебе придёт, когда заболеешь? Кто чаю поднесёт?
Ольга стояла в дверях спальни и смотрела, как сестра комкает свою мятую кофту и швыряет её в сумку. Её колотило, но не от страха. Просто тело не понимало, что ему теперь делать, когда голос не дрожит и не срывается. Оно привыкло к оправданиям.
— Света, у тебя двенадцать минут.
— Да подавись ты своими минутами!
Максим вышел из гостиной с рюкзаком на одном плече. Он остановился в коридоре, глядя на разводы на зеркале, на лужу, на тётку.
— Тёть Оль, а мы совсем уходим?
— Да, Максим.
— Я не хотел сковородку. Это папа.
— Одевайся, Максим, — сказала Светлана, не оборачиваясь. — С ней не разговаривай.
Они собирались, ругаясь и топая, и последние пять минут тянулись для Ольги дольше всего дня. Она ни разу не отошла от двери, ни разу не опустила глаз. Игорь вытащил сумку, молча, не глядя. Светлана остановилась на пороге, держа за руку сына, и обернулась.
— Ты нам больше не сестра. И мама тебе этого не простит. Мы ещё посмотрим, как ты запоёшь.
— Постой.
Ольга прошла на кухню, взяла с подоконника трёхлитровую банку с мутным рассолом, вернулась и поставила её на коврик у порога, прямо перед ногами сестры.
— Огурцы заберите. Передай маме от меня, что я их не просила.
Светлана хотела что-то сказать, но не нашла слов. Игорь нажал кнопку лифта. Створки открылись, закрылись, и в шахте глухо загудел спуск.
Ольга закрыла дверь. Повернула нижний замок, потом верхний, потом задвинула щеколду и накинула цепочку. Каждый звук ложился в тишину тяжело и чётко, как гвоздь в доску. Она прислонилась лбом к холодному металлу и стояла так, пока не услышала собственное дыхание.
Тишина оказалась странной. Не пустой, а плотной, как вода. Слышно было, как гудит холодильник, как капает кран, как в соседней квартире кто-то включил чайник.
Потом она открыла все окна. Сначала в гостиной, потом на кухне, потом в спальне. Осенний воздух вошёл в комнаты, холодный, пахнущий мокрой листвой и далёким дымом костров, и шторы вздулись белыми парусами. Ольга закатала рукава, налила в ведро горячей воды, добавила средство с запахом лимона и принялась мыть пол, начиная от порога.
Бурые следы сходили медленно. Она тёрла тряпкой, выжимала, снова тёрла, и с каждым движением в руках появлялась опора. Подняла вазу, собрала сухие веточки, протёрла зеркало до чистого блеска. Сняла со светлого дивана чехлы, закинула их в стирку, вытряхнула крошки с ковра, отодрала присохшие фантики. Подмела скорлупу, вымыла лужу компота, сменила воду четыре раза.
Сковорода лежала на плите. Ольга взяла её обеими руками. Тяжёлая, всё такая же ровная по краям, но изрезанная изнутри, как старая тетрадь. Она провела пальцем по бороздам, вздохнула и опустила её в мусорный пакет. Туда же отправились недоеденное мясо, измятый хлеб, сыр с отпечатками пальцев, колбаса, к которой Игорь прикасался грязными руками. Она завязала пакет тугим узлом и вынесла на площадку, к мусоропроводу. Назад шла быстро, почти бегом, и когда дверь захлопнулась, замок снова щёлкнул, мягко и надёжно.
Она заварила чай с мятой, налила в чашку с синей каймой, взамен той, что пострадала, и поставила её на стол. Достала из шкафа аромалампу, капнула масла мандарина, зажгла свечу. Через несколько минут по комнате пополз тёплый цитрусовый запах, вытесняя остатки жареного жира.
Телефон на столе вибрировал. Светлана. Потом неизвестный номер, наверное, тётя. Потом снова Светлана. Потом сообщение от Игоря: «Пожалеешь ещё». Потом длинное сообщение от двоюродной сестры Галины, которая в жизни не звонила Ольге без повода: «Оля, как ты могла, мама плачет, у неё поднялось давление». Ольга читала их стоя, не садясь, и ощущала, как внутри что-то ноет, глухо и тонко.
Она подумала про мать. Про её слабые руки, про то, как она в прошлом году сидела на этой самой кухне и просила не сердиться на Свету, потому что та неустроенная. Про то, что давление у неё и в самом деле скачет. Про то, что завтра по семейному телефону от дома к дому поползёт одно слово, и слово это будет «чудовище».
Один за другим она заблокировала все номера. Светлану, Игоря, тётю, Галину, троих родственников, которых помнила только по поздравлениям. Заблокировала и сам разговор про то, как выставить гостей, не испортив отношений, потому что отношения были уже испорчены, а пол вымыт.
Она села в кресло у окна, взяла книгу, роман про женщину, которая выращивала сад на заброшенном участке, открыла на закладке и прочла две страницы, ни разу не потеряв строки. Мята пахла лугом, лампа бросала на страницу ровный жёлтый круг, во дворе кто-то выбивал ковёр. Чай остыл до тёплого, а она не заметила.
Впервые за много лет она сидела дома. Просто дома, без чужих шагов за спиной.
Когда за окном начало темнеть, на столе снова зазвонил телефон. Номер был незнакомый, городской. Ольга сначала не хотела отвечать, но что-то в этом упрямом дребезжании заставило её взять трубку.
— Алло.
— Тёть Оль, это я. Я с телефона дежурной на вокзале, у меня батарея села.
— Максим.
— Мама в кассу пошла за билетами, папа в туалет. Я быстро. Я хотел сказать, что вилку я не брал. Это папа. И что сковородка у тебя была красивая.
— Я знаю, Максим.
— Мама говорит, ты нас больше не пустишь. Я не хочу, чтобы совсем.
Ольга смотрела на закрытую дверь в прихожей. Три замка, цепочка, коврик, на котором ещё недавно стояла банка. За стеной тихо шумел лифт.
— Позвони мне в воскресенье днём. Предупреди заранее. Тогда посмотрим.
