Марина устроилась социальным работником в сентябре, когда город ещё не успел окончательно скинуть с себя лето, а деревья только-только начали желтеть. Она вышла из офиса после собеседования с ощущением, что наконец-то нашла то, что искала — работу, где можно быть полезной, где каждый день имеет смысл, а не просто превращается в перекладывание бумажек.
Ей тридцать четыре, у неё сын Севка, которому недавно исполнилось шесть, и после развода с мужем она долго искала хоть какую-то опору, хоть что-то, что даст ей чувство, будто она стоит на твёрдой почве, а не балансирует на краю.
Первую неделю Марина летала. Буквально летала — вставала в шесть утра, готовила Севе завтрак, отводила его в садик, а потом мчалась по маршруту, который ей выдали в первый же день: пять подопечных, пять адресов, разбросанных по разным концам города.
Ей выдали список — кто что просит, кто в чём нуждается, у кого какие льготы и кому что положено по закону. Марина всё записала в блокнот.
Первой в списке была Раиса Петровна, восьмидесятидвухлетняя женщина с третьего этажа пятиэтажки, которая встретила Марину настороженно, оглядела её с головы до ног, а потом сказала:
— Молодая какая. Долго не задержишься, поди.
— Почему вы так решили? — улыбнулась Марина, стараясь не показывать, что слова её задели.
— Потому что все не задерживаются. Ты у меня пятая за два года. Пятая! Приходят, улыбаются, а потом — раз, и нету. То зарплата маленькая, то работа тяжёлая, то ещё что-нибудь придумают.
Марина тогда заверила её, что никуда не собирается, что ей нравится работа, что она будет стараться. Раиса Петровна хмыкнула, но всё же пустила её в квартиру, показала, что нужно купить, и Марина записала всё в блокнот: хлеб, молоко, творог, тыкву. Обязательно тыкву, потому что Раиса Петровна варила её на пару и ела с мёдом, считая, что это помогает от давления.
— Тыкву бери в «Пятёрочке» на углу, — сказала Раиса Петровна, провожая Марину до двери. — Только там нормальная. В «Магните» какая-то волокнистая, я её не могу есть.
Марина кивнула, записала и в блокнот и отправилась за покупками. Она обошла три магазина, потому что в «Пятёрочке» тыквы не оказалось — привезли только кабачки и какой-то странный сорт огурцов. Марина расстроилась, но нашла тыкву в другом месте — в маленьком магазинчике у метро, где продавщица заверила её, что тыква свежая, сладкая и вообще лучшая в городе.
Когда Марина принесла пакет с продуктами, Раиса Петровна открыла дверь, заглянула в пакет и вдруг изменилась в лице.
— А это что?
— Тыква, — растерялась Марина. — Я не нашла в «Пятёрочке», поэтому купила в другом месте. Мне сказали, она хорошая.
— В другом месте, — повторила Раиса Петровна, и голос её стал каким-то скрипучим. — Я же тебе сказала — в «Пятёрочке». Я что, зря тебе говорила? Ты что, русский язык не понимаешь?
— Я понимаю, но там не было…
— Не было, — передразнила Раиса Петровна. — А ты поищи. Ты работу свою должна делать, а не отговорки придумывать. Я тут сижу, жду тебя, давление у меня, а ты мне какую-то тыкву из непонятного магазина притащила. Её есть нельзя, понимаешь? Нельзя!
Марина стояла на пороге, держа пакет, и чувствовала, как краска заливает лицо. Она хотела объяснить, что обошла три магазина, что потратила на это полтора часа, что она правда старалась, но Раиса Петровна не слушала. Она говорила и говорила — про то, что раньше соцработники были другие, что они не хамили, что они делали всё, как просят, что молодые сейчас никуда не годятся, что Марине, видимо, всё равно, что старая женщина останется голодной.
Марина извинилась, сказала, что в следующий раз обязательно найдёт в «Пятёрочке», и ушла.
Ей очень хотелось об этом поговорить и дома она рассказала об этом Севке, который сидел на полу и строил из конструктора какую-то башню. Севка поднял голову, посмотрел на неё серьёзными глазами и сказал:
— Мам, ну она же старенькая. Может, она просто устала.
Марина присела рядом с ним на пол, обняла его, и подумала, что сын прав — наверное, Раиса Петровна просто устала, наверное, у неё болит давление, наверное, она не хотела её обидеть. Наверное, это просто такая работа — сложная, неблагодарная, но нужная. Она же сама выбрала её. Она же хотела помогать людям. Значит, нужно просто потерпеть, просто научиться, просто не принимать всё близко к сердцу.
Но дальше стало только хуже.
Вторая подопечная, Нина Аркадьевна, оказалась женщиной лет семидесяти, которая жила с кошкой и требовала, чтобы Марина приходила строго в определённое время, не раньше и не позже. Если Марина опаздывала хотя бы на пять минут, Нина Аркадьевна встречала её с таким лицом, будто Марина совершила преступление.
— Я тебя жду, — говорила она. — Я не могу по своим делам пойти, потому что я тебя жду. Ты понимаешь, что я из-за тебя сижу тут, как привязанная?
— Извините, — отвечала Марина. — Пробки, я не успела.
— Пробки у неё. А я что, должна страдать из-за твоих пробок? Ты работу свою планируй так, чтобы не опаздывать.
Марина кивала, извинялась, покупала всё, что просили, звонила, уточняла, записывала, а потом возвращалась домой и падала на диван, чувствуя, как ноги гудят от бесконечной ходьбы, а голова от бесконечных претензий.
Третья подопечная, Валентина Сергеевна, была посложнее. Она жила с сыном-алкоголиком, который постоянно что-то требовал, кричал, хлопал дверями. Марина каждый раз, приходя к ней, чувствовала себя так, будто входит в клетку с тигром. Валентина Сергеевна жаловалась на сына, плакала, просила помочь, но когда Марина предлагала поговорить с участковым, она начинала кричать, что Марина хочет разрушить её семью, что она не имеет права лезть в чужие дела, что она вообще никто, чтобы указывать, как жить.
Марина выслушивала всё это, кивала, соглашалась, а потом шла к следующему подопечному, чувствуя, как внутри накапливается усталость. Не физическая, а какая-то другая, глубокая, от которой не помогают ни сон, ни выходные.
А потом выяснилось, что нужно сдавать отчёты.
Об этом Марине сказали на второй неделе, когда она пришла в офис за новой папкой документов. Руководитель, Ольга Дмитриевна, женщина лет пятидесяти с резким голосом и привычкой смотреть на людей так, будто они ей что-то должны, вызвала её к себе и сказала:
— Ты почему отчёты не сдаёшь?
— Какие отчёты? — не поняла Марина.
— По количеству оказанных услуг. Ты что, не знала?
— Мне никто не говорил.
Ольга Дмитриевна вздохнула так, будто Марина только что призналась в чём-то постыдном.
— Ну, значит, теперь знаешь. Каждую неделю сдаёшь отчёт: сколько раз сходила, что купила, сколько времени потратила, какие услуги оказала. От этого зависит зарплата. Чем больше услуг, тем больше зарплата. Понятно?
Марина кивнула, хотя ничего не поняла. Она думала, что зарплата — это просто зарплата, фиксированная сумма, которую она будет получать за свою работу. А оказалось, что нужно ещё и отчитываться за каждую минуту, за каждое действие, за каждый поход в магазин.
— А если я не успею? — спросила она.
— Не успеешь — значит, получишь меньше. Это твои проблемы. У нас все так работают.
Марина вышла из кабинета с ощущением, что её только что ударили под дых. Она села за свой стол, открыла блокнот и попробовала посчитать, сколько услуг она оказала за первую неделю. Получилось много — она бегала по магазинам, звонила, уточняла, помогала, но когда она начала записывать это в отчёт, оказалось, что всё это не считается. Считались только конкретные услуги — покупка продуктов, оплата коммунальных, вызов врача, сопровождение в поликлинику. А то, что она просто выслушивала, просто успокаивала, просто разговаривала не считалось. Это было просто так, бесплатно, никому не нужное.
Марина попробовала поговорить с коллегами. Может, они знают, как это работает, может, они подскажут, как всё успевать. Но коллеги смотрели на неё настороженно, отвечали односложно, а одна женщина, Людмила, которая работала здесь уже пять лет, сказала:
— Ты особо не рассчитывай на помощь. Тут каждый сам за себя. И со стариками не нянькайся. Построже с ними надо, а то на шею сядут. Так ты долго не выдержишь.
Марина не хотела уходить. Она хотела помогать людям. Хотела чувствовать, что делает что-то важное. Но с каждым днём это чувство становилось всё слабее, всё незаметнее.
А потом заболел Севка.
Он проснулся ночью с температурой, весь горит, кашляет, плачет, и Марина металась по квартире, не зная, что делать. Вызвала врача, но врач пришёл только к обеду, сказал, что это вирус, прописал лекарства и велел сидеть дома неделю. Марина позвонила в садик, предупредила, что Сева не придёт, а потом позвонила на работу и сказала, что не сможет выйти.
— Как это не сможешь? — резко спросила Ольга Дмитриевна. — У тебя подопечные, ты не можешь просто так взять и не выйти.
— У меня ребёнок заболел, — сказала Марина. — Мне не с кем его оставить.
— Это твои проблемы. Ищи няню, проси родственников, но чтобы завтра была на работе. У нас в пятницу встреча по участку, ты обязана присутствовать.
Марина положила трубку. У неё не было родственников в городе — мать жила в другом городе, за тысячу километров, а с бывшим мужем она не общалась уже полгода. Няни стоили дорого, а денег у неё и так не хватало. Она смотрела на Севку, который спал, укрытый тёплым одеялом, и думала, что делать.
В пятницу она пришла на работу вместе с сыном.
Он ещё не до конца выздоровел, температура спала, но он был слабый, бледный, и Марина не могла оставить его одного дома. Она взяла его с собой, надеясь, что встреча пройдёт быстро, что никто не заметит.
Но всё пошло не так.
Ольга Дмитриевна, увидев мальчика, скривилась так, будто ей показали что-то неприятное.
— Ты почему ребёнка притащила?
— Мне не с кем его оставить, — сказала Марина. — Я предупреждала.
— Предупреждала она. У нас не детский сад, а работа. Ты не можешь приходить сюда с ребёнком.
— Я не могу его одного оставить. Он болеет.
— Это твои проблемы, — отрезала Ольга Дмитриевна. — Иди, выведи его в коридор.
Марина вышла в коридор, села на стул, прижала Севку к себе, и почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, злое, что она давно пыталась подавить. Она сидела так минут двадцать, слушая, как за дверью идёт встреча, как обсуждают отчёты, услуги, и думала, что её здесь никто не воспринимает всерьёз. Ни подопечные, ни коллеги, ни начальство. Она просто винтик в системе, который должен работать, работать и работать, не задавая вопросов.
Когда встреча закончилась, Ольга Дмитриевна вышла в коридор и посмотрела на Марину так, будто та сделала что-то ужасное.
— Зайди ко мне.
Марина зашла, оставив Севу в коридоре на стуле. Он сидел тихо, смотрел в телефон.
— Значит, так, — начала Ольга Дмитриевна, закрыв дверь. — У меня к тебе накопилось много вопросов.
— Каких вопросов? — спросила Марина, чувствуя, как внутри всё напрягается.
— Во-первых, ты обсуждаешь подопечных. Мне об этом сказали.
— Я никого не обсуждаю, — растерялась Марина. — Я вообще ни с кем не разговариваю.
— А мне сказали, что обсуждаешь. Ты жаловалась на Раису Петровну.
— Я не жаловалась. Я просто сказала, что она была недовольна тыквой.
— Вот именно. Ты не должна обсуждать подопечных с коллегами. Это нарушение этики.
Марина хотела возразить, хотела сказать, что она ничего такого не говорила, что Людмила её не так поняла, что это вообще бред, но Ольга Дмитриевна не дала ей вставить ни слова.
— Во-вторых, твоего ребёнка слышно во время телефонных разговоров. Ты понимаешь, что это непрофессионально? Ты разговариваешь с подопечными, а он у тебя кричит на заднем плане.
— Он не кричит. Он просто играет.
— Играет он. А я потом выслушиваю жалобы, что соцработник не может нормально разговаривать, потому что у неё дома бардак.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает ком.
— И в-третьих, — продолжила Ольга Дмитриевна, — мне сказали, что ты ходишь с ребёнком к подопечным.
— Что? — Марина даже не сразу поняла, о чём речь. — Я никогда… Я никогда не водила его к подопечным. Ни разу.
— А мне сказали, что водила.
— Кто сказал?
— Неважно кто. У меня есть информация.
— Это неправда, — сказала Марина, и голос её дрогнул. — Я не водила его ни к кому. Он всегда был дома или в садике. Я не могла его водить, потому что это… это же нельзя.
— А мне сказали, что ходила, — усмехнулась Ольга Дмитриевна. — Что ты приходила с ним к Валентине Сергеевне. И она жаловалась, что ребёнок мешал.
— Я не была у Валентины Сергеевны с Севой. Никогда.
— Ну, значит, ты просто не помнишь. Или не хочешь признавать.
Марина стояла перед столом и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она не понимала, что происходит. Кто мог такое сказать? Зачем? Почему ей не верят? Она ведь старалась, она правда старалась, она делала всё, что могла, она бегала, покупала, звонила, уточняла, а теперь её обвиняют в том, чего она не делала.
— Я не понимаю, — сказала она тихо. — Я не понимаю, зачем вы это говорите. Я ничего такого не делала.
— А я не понимаю, почему ты не сдаёшь отчёты вовремя, — ответила Ольга Дмитриевна. — И почему ты обсуждаешь подопечных. У меня к тебе куча претензий, Марина. И если ты не начнёшь работать нормально, я буду вынуждена с тобой попрощаться.
Марина вышла из кабинета, взяла Севу за руку и пошла к выходу. Она не помнила, как оказалась на улице, как дошла до дома, как уложила сына спать. Она помнила только чувство, будто её только что выжали, как тряпку, и бросили на пол.
Она думала о том, что произошло. О Раисе Петровне, которая устроила скандал из-за тыквы. О Нине Аркадьевне, которая требовала приходить вовремя. О Валентине Сергеевне, которая жаловалась на сына, но не давала ничего сделать. Об Ольге Дмитриевне, которая обвинила её в том, чего она не делала. О коллегах, которые смотрели на неё как на чужую. Обо всех этих людях, которые требовали, требовали, требовали, но не давали ничего взамен.
Она думала о том, что она всего месяц на этой работе, а ощущение такое, будто она отработала там несколько лет. Будто она уже старая, уставшая, измученная, хотя ей всего тридцать четыре.
Она думала о том, что, может быть, она слишком быстро сдалась. Может быть, нужно было потерпеть, попробовать ещё раз, найти другой подход. Может быть, это просто испытание, которое нужно пройти, чтобы стать сильнее. Может быть, она просто недостаточно старалась.
Но потом она вспомнила, как Сева сидел в коридоре на стуле, тихий, бледный, с телефоном в руках, и как Ольга Дмитриевна сказала, что это непрофессионально. И она поняла, что не хочет больше терпеть. Не хочет больше выслушивать претензии ворчливых стариков, не хочет больше оправдываться за то, чего не делала, не хочет больше чувствовать себя виноватой за то, что у неё есть ребёнок.
На следующий день она написала заявление на увольнение.
Ольга Дмитриевна посмотрела на неё без удивления, будто ждала этого.
— Ну, как знаешь, — сказала она. — Я тебя не держу.
Марина кивнула, забрала трудовую книжку и вышла из офиса. На улице было холодно, ветер гнал по асфальту жёлтые листья, и она стояла на крыльце, не зная, куда идти. Она чувствовала пустоту. Будто она что-то потеряла, но не понимала, что именно.
Дома она рассказала обо всём Севе. Он сказал:
— Мам, ты не виновата. Это они плохие.
Марина улыбнулась, хотя ей хотелось плакать.
— Может, и плохие. А может, я просто не справилась.
— Ты справилась, — сказал Севка уверенно. — Ты просто ушла. Это тоже справилась.
Через неделю она нашла другую работу — в магазине, недалеко от дома. Там не нужно было сдавать отчёты, не нужно было выслушивать претензии, не нужно было оправдываться за то, что у неё есть ребёнок. Там были люди, которые приходили за покупками.
Иногда она вспоминала Раису Петровну, Нину Аркадьевну, Валентину Сергеевну. Думала о том, как они там, кто им теперь покупает тыкву, кто выслушивает их жалобы, кто терпит их капризы. Думала о том, что, может быть, она могла бы им помочь, если бы система была другой, если бы люди были добрее, если бы работа была не про отчёты, а про людей.
Однажды, гуляя с Севкой в парке, она встретила Людмилу — ту самую коллегу, которая сказала, что каждый сам за себя. Люда выглядела уставшей, серой, будто из неё выжали все краски.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально. Нашла работу, где мне не трепят нервы.— кивнула Марина.
— Правильно. Я тоже скоро уйду. Не могу больше.
— А что случилось?
— Да всё то же. Эти старухи недовольны всем. Начальство не видит, как ты стараешься. Я пять лет там, а чувство такое, будто я там всю жизнь. Я устала.
Марина посмотрела на неё и поняла, что не хочет стать такой. Не хочет через пять лет выглядеть так же. Не хочет терпеть, ждать, надеяться, что что-то изменится. Не хочет тратить свою жизнь на то, что не приносит ничего.
— Я думала, что я сдалась слишком быстро, — сказала она. — Что нужно было потерпеть.
— Нет, — сказала Людмила. — Ты правильно сделала. Это я дура.
Марина кивнула и пошла дальше, держа Севку за руку. Она знала одно — она больше не будет терпеть и оправдываться. Не будет чувствовать себя вечно виноватой.
И этого было достаточно.
