Ресторан «Гранд Версаль» на набережной был снят целиком, родительский комитет девятого «Б» не поскупился. Зал сверкал: хрустальные люстры под потолком, крахмальные скатерти цвета слоновой кости, тяжёлые шторы с золотой тесьмой, а на сцене гирлянда из белых шаров и растяжка «Выпускники, в добрый путь!». Официанты в жилетах сновали между столами с подносами, на которых покачивались бокалы с детским шампанским для выпускников и вполне взрослыми напитками для родителей. Гремела музыка.
Классная руководительница, Ирина Павловна, женщина лет сорока с аккуратной стрижкой и в брючном костюме вишневого цвета, стояла у микрофона и говорила речь. Говорила долго, с чувством, то и дело поправляя очки, которые съезжали на нос.
— Дорогие ребята! Сегодня вы делаете первый серьёзный шаг во взрослую жизнь. Девять лет — это не просто цифра, это девять лет вместе: контрольные, походы, ссоры, пятёрки и двойки, которые мы вместе переживали…
Выпускники сидели за длинными столами, нарядные, непривычно причёсанные мальчики в галстуках и девочки в вечерних платьях, с уложенными волосами, с макияжем. Они перешёптывались, хихикали, кто-то снимал на телефон, как Ирина Павловна разошлась, и половина зала уже не слушала её речь, а ждала обещанного сюрприза от родителей.
Родители занимали два стола слева от сцены. Там было шумно и весело: мужчины в рубашках, расстёгнутых на одну пуговицу, женщины в платьях, которые они выбирали неделями. Сюрприз готовили заранее — целый номер, который родительский комитет репетировал по вечерам в спортзале школы, и теперь все, кто в нём участвовал, то и дело поглядывали на сцену, перемигивались.
За крайним столом, ближе к окну, где шторы были отодвинуты и видно было вечернюю реку с огнями прогулочных теплоходов, сидела женщина. Её звали Лидия Аркадьевна. Пятьдесят пять лет, но выглядела она старше — седина, которую она некрасиво закрашивала тёмно-каштановой краской, отчего волосы казались какими-то безжизненными, лицо со складками у рта, руки, которые она держала на коленях. Платье на ней было тёмно-синее, скромное, из тех, что покупают в магазинах для женщин постарше, с рукавом до локтя. Она не участвовала в родительском сюрпризе, её даже не звали, потому что репетиции были по вечерам, а она сто раз говорила, что не может так поздно ходить в школу. Родительский комитет махнул рукой и решил, что обойдутся без неё. Она сидела одна за краем стола, перед ней стояла тарелка с салатом, к которому она почти не притронулась, и бокал сока. Она смотрела на сцену с выражением, которое трудно было назвать радостным, скорее терпеливым, как смотрят на длинную очередь в поликлинике.
Когда Ирина Павловна наконец закончила, зал взорвался аплодисментами, и родители начали свой номер. Сначала вышли три папы в одинаковых белых футболках с надписью «Мы вас любим» и станцевали что-то замысловатое под песню из тиктока. Зал хохотал и хлопал, потом подключились мамы с табличками, на которых были написаны шуточные пожелания — «Не забудьте про нас, когда станете миллионерами» и «Сдавайте сессии так же, как сдавали ОГЭ», и выпускники уже повскакивали с мест и снимали на телефоны, а кто-то даже подпевал.
— Давай, мам! — крикнула одна девочка, когда её мать, женщина лет сорока в красном платье, лихо вышла в центр зала и станцевала несколько па.
Лидия Аркадьевна сидела. Она поправила салфетку, потом принялась разминать правую руку, та ныла с утра. Она ещё дома выпила таблетку, но та, как назло, не подействовала.
Лидия смотрела, как родители танцуют со своими детьми, как смеются, как обнимаются, как кто-то из мам вытирает платком глаза, потому что растрогалась, и думала о том, что ей тоже, наверное, надо было бы выйти.
— Мам, — раздалось над ухом, и Лида вздрогнула.
Рядом стояла её дочь Кристина. Девушка в длинном платье цвета пыльной розы с открытой спиной, с уложенными в высокую причёску волосами, с макияжем, на который ушло, наверное, полтора часа, и с недовольным выражением на лице. Ей было пятнадцать, и она была красивой той яркой, заметной красотой, которую замечают сразу, и она это знала.
— Ты хоть немного пошевелись, — прошипела Кристина, наклонившись к матери. — Чего ты сидишь весь вечер, как на похоронах? Все родители танцуют, все нормальные, одна ты как памятник. Мне перед классом стыдно.
Лидия вздохнула. Медленно, глубоко.
— Кристиночка, у меня колено…
— Да сколько можно с этим коленом! — Кристина чуть повысила голос и тут же оглянулась, не слышит ли кто. — У всех родителей что-то болит, и ничего, танцуют. Ты понимаешь, что это мой выпускной? Я сюда пришла праздновать.
— Я же не мешаю тебе, — тихо сказала Лидия. — Иди, танцуй. Я посижу.
— Ага, а потом все спросят, чего это твоя мать весь вечер просидела одна за столом. Мне что, объяснять, что ты у нас больная? — Кристина передёрнула плечами, поправила бретельку. — Встань и потанцуй, хоть один танец. Пожалуйста.
Лидия Аркадьевна посмотрела на дочь. На её красивое, злое лицо, на поджатые губы, на то, как она стоит — руки скрещены, плечи напряжены, вся как натянутая струна.
Лида любила эту девочку до беспамятства. Родила её в сорок один год, одна, без мужа. Так и не вышла замуж, не сложилось, а потом уже было поздно, и она решила, что родит для себя, чтобы было для кого жить. Кристина была для неё всем. Лида ее баловала, покупала всё, что дочка просила, возила на море каждое лето, нанимала репетиторов, когда начались проблемы с математикой, не отказывала ни в чём. И вот теперь эта девочка стояла и шипела на неё, потому что ей, видите ли, стыдно.
— Хорошо, — сказала Лидия и встала.
Встала тяжело, опираясь на стол, потому что колено действительно стреляло. На секунду замерла, пережидая боль, а потом выпрямилась и улыбнулась.
— Вот, — Кристина уже тянула её за руку в сторону зала, где как раз начался танец родителей с детьми. — Смотри, как надо. И улыбайся, ради Бога. Не надо этого страдальческого лица.
Они вышли в центр. Лидия Аркадьевна положила руки на плечи дочери, Кристина была выше её на полголовы, и они начали танцевать. Медленно, неуклюже. Лида старалась не наступать на ноги, старалась двигаться в такт, старалась улыбаться, но колено простреливало при каждом шаге. Она думала только о том, чтобы не опозориться перед этими красивыми, здоровыми родителями, которые танцевали рядом со своими детьми легко и весело, и никто из них не морщился от боли.
— Ну вот, — сказала Кристина, когда танец закончился и они вернулись к столу. — Можешь же. А то сидишь, как будто тебя сюда насильно привели.
Лидия Аркадьевна опустилась на стул. Колено гудело, рука ныла и она незаметно, под столом, принялась растирать её другой рукой.
— Я рада, что тебе понравилось, — сказала она.
— Мне не понравилось, — отрезала Кристина. — Я просто не хотела, чтобы ты весь вечер просидела одна. Это выглядит жалко. На выпускной приходят нарядные и весёлые, а не в этом твоём платье…
— Кристина…
— Ладно, — Кристина махнула рукой. — Я пошла к девочкам.
Она ушла. Лида осталась сидеть. Она смотрела, как её дочь смеётся с подружками, как танцует с мальчиком, как фотографируется у фотозоны, и думала о том, что вот она, её девочка, красивая, счастливая, и это главное, а всё остальное неважно. Совсем неважно.
***
Кристина съехала через три месяца. Ей как раз исполнилось шестнадцать, она поступила в колледж на дизайн. Общежитие дали сразу — маленькая комната на двоих, с облезлым подоконником и видом на трансформаторную будку. Она собрала вещи за один вечер, покидала в сумки и уехала. Лида не стала её удерживать. Она стояла в дверях и смотрела, как дочь садится в такси, и хотела сказать что-то важное, что-то, что полагается говорить матери, когда ребёнок уходит из дома, но ничего не придумала и просто махнула рукой.
Первое время Кристина звонила. Не часто, раз в неделю, но звонила. Говорила про учёбу, преподавателей, девочек из общежития, которые оказались нормальными, про мальчика, с которым она начала встречаться. Лидия слушала и вставляла свои «да», «конечно», «умница моя», и ей хотелось сказать больше — спросить, как дочка питается, не голодает ли, не холодно ли в общежитии.
Потом звонки стали реже. Раз в две недели, потом раз в месяц. Лидия не обижалась. Она понимала, что у дочери теперь своя жизнь, что ей некогда, она молодая и ей надо веселиться, гулять, влюбляться, а не сидеть на телефоне с матерью, которая только и может, что рассказывать про давление и про то, как трудно стало ходить по лестнице.
Но иногда ей было так тоскливо, что она всё-таки набирала номер. Обычно вечером, когда за окном темнело и квартира становилась особенно тихой. Она садилась в кресло, набирала номер, слушала гудки и молилась, чтобы дочь взяла трубку.
— Да, мам, — голос у Кристины был отрывистый, как будто её оторвали от чего-то важного. — Что случилось?
— Ничего, — говорила Лидия Аркадьевна. — Просто звоню. Как ты?
— Нормально. Учусь.
— Как здоровье? Ты ешь нормально?
— Мам, ну я не маленькая. Ем я, ем. Всё, я не могу говорить.
— Подожди, — торопливо говорила Лидия Аркадьевна. — Я хотела рассказать… У меня тут давление опять скакнуло. Вчера было сто восемьдесят на сто. Я думала, скорую вызывать и тебе позвонить.
— Ну и позвонила бы.
— Я не захотела тебя беспокоить…
— Мам, — голос Кристины становился раздражённым, — если ты не хотела беспокоить, зачем звонишь и рассказываешь? Вызвала бы скорую и всё. Или у тебя там что-то серьёзное?
— Нет, уже прошло…
— Ну вот. Всё, я побежала. Позвоню потом.
И клала трубку. А Лида оставалась сидеть с телефоном в руке и смотреть в окно, за которым горели фонари, и думать о том, что она, наверное, слишком многого хочет. Что дочь выросла, что у неё своя жизнь, и она не должна цепляться, не должна жаловаться, не должна быть обузой.
У неё начались проблемы с суставами. Сначала ныли пальцы, потом начали ныть колени, и она пошла в поликлинику, и там ей сказали, что это симптомы кли.макса, что надо принимать вот эти таблетки и мазать вот этой мазью, и она кивала и записывала на листочке, а потом вышла на улицу и поняла, что теперь всё будет только хуже. Что с каждым годом будет болеть всё сильнее, и она будет становиться всё слабее.
Она старалась не просить. И звонила дочери не часто, и говорила только о хорошем: что всё нормально, что давление в порядке, что суставы почти не болят, что она даже начала гулять по вечерам.
Кристина приезжала редко. Раз в месяц, может, реже. Приезжала нарядная, с маникюром, с новыми кроссовками, с запахом духов, и сидела на кухне, пила чай и рассказывала про свою жизнь. Про колледж, про практику, про мальчика, который оказался козлом, и она его бросила. Лидия слушала и радовалась, что у дочери всё хорошо, и не говорила, что у неё самой всё не очень — что рука болит так, что она не может поднять чашку, что давление шпарит каждое утро, что она боится выходить из дома, потому что однажды упадёт на улице и никто не поможет.
А потом Кристина уезжала, и Лида оставалась одна. Смотрела на закрытую дверь, на чашку, из которой пила дочь, на крошки на столе. Убирала. Садилась в кресло, включала телевизор. И думала о том, что вот она, её жизнь, — тихая, пустая, с болью в суставах и с телефоном в руке, на экране которого высвечивается имя дочери, и так хочется нажать на кнопку и позвонить, и так страшно, что опять услышишь этот деловой голос, который скажет: «Мам, что случилось? Я не могу говорить».
***
Кристине было двадцать, когда она приехала на выходные. Лидия ждала её с утра — накупила всего, что дочь любила, даже испекла шарлотку. Кристина приехала к вечеру, уставшая, злая, с сумкой, в которой лежали какие-то вещи для стирки, и с порога начала:
— Мам, у тебя тут пахнет чем-то. Ты что, опять этими мазями своими навоняла?
— Я пирог испекла, — сказала Лидия Аркадьевна. — Шарлотку. Ты же любишь.
— А, ну да. — Кристина прошла в комнату, бросила сумку на диван. — Только давай не сейчас, а то я с дороги устала. Я есть не хочу.
Она села на диван, достала телефон и уставилась в экран. Лидия Аркадьевна постояла в дверях, потом прошла на кухню и налила себе чаю. Она хотела поговорить с дочерью. Хотела рассказать, что была у врача, что ей сказали, что надо делать операцию на колене. Хотела просто, чтобы дочь её выслушала.
— Кристин, — начала она, вернувшись в комнату. — Я хотела с тобой поговорить.
— Мм? — Кристина не оторвалась от телефона.
— Я была у врача. Мне сказали, что колено надо оперировать.
— Ну и что? — Кристина подняла глаза. — Оперируй.
— А после операции надо будет какое-то время лежать, нельзя ходить. Мне кто-то нужен будет. Хотя бы на первую неделю.
Кристина отложила телефон, посмотрела на мать. В её взгляде было что-то, от чего Лидия поёжилась.
— То есть ты хочешь, чтобы я взяла отпуск и сидела с тобой? — спросила Кристина.
— Ну, не отпуск… Может, на несколько дней…
— Мам, у меня, в конце концов, своя жизнь. Ты понимаешь, что ты мне предлагаешь? Бросить всё и сидеть с тобой, потому что у тебя колено?
— Я не предлагаю бросить…
— А что ты предлагаешь? — Кристина встала. — Ты вообще думаешь, что говоришь? Ты родила меня в сорок один год. Ты понимаешь, что это значит? Что ты уже старая, у тебя всё болит. Что мне теперь из-за этого всю жизнь сидеть около тебя?
— Кристина…
— Нет, ты скажи! — Кристина повысила голос. — Ты меня рожала для себя. Ты сама так говорила. Чтобы тебе не было одиноко. А теперь получается, что я тебе должна. Я должна сидеть с тобой, потому что тебе одиноко, потому что ты старая, потому что у тебя давление и суставы. А меня кто-нибудь спросил, хочу ли я так жить? Я с пятнадцати лет смотрю, как ты болеешь, и слушаю, как тебе тяжело, и ты думаешь, мне это нравится?
— Я не говорила, что тебе должно нравиться…
— Ты постоянно жалуешься! — Кристина уже почти кричала. — Каждый раз, когда я приезжаю, ты рассказываешь мне, как тебе плохо. У меня уже выработался рефлекс: вижу твой номер, и не беру трубку, потому что знаю, что опять будет про давление. Ты думаешь, это нормально? Ты думаешь, я хочу это слышать?
Лидия молчала. Она стояла посреди комнаты, ссутулившаяся, и смотрела на дочь, и в глазах у неё было что-то такое, от чего Кристина на секунду запнулась. Но только на секунду.
— Ты сама виновата, — сказала она уже тише, но с той же злостью. — Не надо было рожать после сорока. Не надо было. Ты думала, что я всегда буду маленькой девочкой, которая сидит рядом и держит за руку? Я выросла, у меня своя жизнь. И я не собираюсь тратить её на то, чтобы нянчиться с тобой.
Она взяла сумку, закинула на плечо.
— Я поеду. Позвоню, когда смогу.
— Кристина, — тихо сказала Лидия Аркадьевна. — Пирог…
— Да подавись ты своим пирогом, — бросила Кристина и вышла.
Дверь за ней закрылась. Лида постояла ещё немного, потом подошла к дивану и села. Сидела и думала о том, что дочь права и не надо было рожать в сорок один. Что не надо было баловать. Что не надо было звонить и жаловаться. Что она сама во всём виновата — и в том, что родила, и в том, что вырастила такую эгоистку, и в том, что теперь сидит одна в пустой квартире с пирогом, который никто не будет есть.
Она просидела так, наверное, час. Потом встала, дошла до кухни, отрезала себе кусок шарлотки, положила на тарелку и села есть. Пирог был вкусный.
Через полгода Лидия сломала шейку бедра. Поскользнулась в подъезде, на мокром полу, который только что вымыла уборщица, и упала. Лежала на холодных плитках и смотрела в потолок, и думала о том, что вот теперь всё, теперь точно всё. Соседка вызвала скорую, её увезли, прооперировали, и она пролежала в больнице три недели. Кристина приехала один раз, на второй день, посидела полчаса и ушла. Больше не приезжала. Звонила, спрашивала, как дела, и Лидия Аркадьевна говорила, что всё хорошо, что её выписывают, что она справится.
Она не справлялась. После больницы она еле ходила с ходунками, от кровати до кухни, от кухни до туалета. Ей нужно было помогать, но помогать было некому. Она наняла сиделку на несколько часов в день — женщину по имени Галина, немолодую, с прокуренными пальцами и добрым лицом, которая приходила утром, готовила ей еду, убирала, помогала помыться, а потом уходила. Галина была единственным человеком, с которым Лидия разговаривала. Она рассказывала ей про дочь, про то, какая Кристина красивая и умная, как у неё всё хорошо. Галина слушала, кивала, поджимала губы, но ничего не говорила.
Кристина приехала только через два месяца. Приехала, потому что Лидия Аркадьевна позвонила и сказала, что ей нужны деньги на сиделку, на лекарства, на жизнь. Кристина приехала злая, с конвертом, в котором была половина суммы, и сказала, что больше у неё нет, что она и так еле сводит концы с концами, что она не обязана содержать мать.
— Ты не обязана, — согласилась Лидия Аркадьевна. — Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь, — сказала Кристина. — Ты вообще никогда не понимала. Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я не хочу жить нормально, как все? Как мои подруги, у которых родители молодые, которые вместе с ними отдыхают, ездят куда-то, общаются? Я с пятнадцати лет тебя стесняюсь. Ты понимаешь это? Стесняюсь. Мне было стыдно на выпускном, что ты сидишь, как старуха, и не танцуешь, а все на тебя смотрят. Мне стыдно сейчас, что у меня мать — инвалид, которая не может ходить, и я должна на неё тратить деньги, которые могла бы потратить на себя.
Лидия молчала. Она сидела в кресле, рядом с ходунками рядом, и смотрела на дочь. Она уже не чувствовала обиды.
— Ты права, — сказала она. — Не надо было тебя рожать. Я не справилась. Прости меня.
— Да при чём тут «прости»! — Кристина швырнула конверт на стол. — Ты меня не слышишь! Ты вообще никогда меня не слышала! Ты всё время думала только о себе. О том, как тебе одиноко, как тебе плохо, как тебе тяжело. А я? Ты хочешь, чтобы я всю жизнь на тебя положила? Нет. Хватит. Я так не хочу.
Она взяла сумку.
— Я поехала. И не звони, если опять про здоровье. Я не могу это слышать. Я не хочу.
— Кристина, — сказала Лида, когда дочь уже стояла в дверях. — Я тебя люблю.
Кристина обернулась. Посмотрела на мать и ничего не сказала. Просто вышла и закрыла за собой дверь.
Лидия осталась сидеть. За окном было темно. На столе лежал конверт с деньгами, и она смотрела на него и думала о том, что вот и всё. Что она вырастила дочь, которую любила больше всего на свете, и дочь теперь не хочет её знать. И что она сама в этом виновата — потому что не надо было рожать в сорок один, не надо было баловать, не надо было звонить и жаловаться, не надо было быть обузой.
Она взяла телефон и набрала номер Галины.
— Галина, — сказала она, когда та ответила. — Приходите завтра пораньше, ладно? Мне что-то нехорошо.
— Что с вами, Лидия Аркадьевна? — спросила Галина. — Давление?
— Нет. Просто… просто нехорошо. Приходите.
Она положила трубку и посмотрела в окно. Там горели фонари и где-то в другой части города, её дочь, наверное, сидела сейчас с подругами в кафе, смеялась, пила кофе, строила планы на жизнь. И у неё всё будет хорошо. А Лида будет сидеть здесь, в этой квартире, с ходунками и с конвертом на столе, и ждать, когда придёт Галина и сварит ей кашу.
Она откинулась в кресле и закрыла глаза. Где-то в глубине души она всё ещё ждала, что телефон зазвонит. Что Кристина одумается, вернётся, скажет, что была неправа, что любит её. Но она знала, что этого не будет. Она слишком хорошо знала свою дочь — красивую, умную, эгоистичную, избалованную, выросшую в уверенности, что весь мир должен крутиться вокруг неё. Она сама её такой сделала.
