Звонок в дверь раздался в субботу, ровно в полдень. Полина раз доставала из духовки противень с запеченным мясом. За дверью стояли дочь и зять. Оба с какими-то лицами, которые Полина сразу не смогла прочитать — то ли растерянными, то ли виноватыми.
— Проходите, проходите, чего встали на пороге, — засуетилась она, отступая в сторону. — Кариночка, ты чего бледная такая? Простыла? Артём, заходи, чего мнёшься.
Они вошли, разулись молча, повесили куртки, и Полина отметила про себя, что Карина даже не посмотрела в сторону кухни, откуда тянуло мясом, — а ведь обычно дочь с порога кричала: «Мам, а чем это у тебя так пахнет?»
Артём прошёл в комнату, сел на диван, как-то боком, на край. Карина пристроилась рядом, и Полина, присев в кресло напротив, вдруг ощутила, что сейчас будет какой-то разговор, к которому она не готова.
— Ну, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро, — с чем пришли? Или просто так, проведать?
Карина посмотрела на Артёма, Артём посмотрел на Карину. Полина уже начала раздражаться — эта их манера переглядываться перед тем, как что-то сказать, всегда её выводила из себя, будто они решали, кто первым начнёт.
— Мам, — выдохнула наконец Карина, — я беременна.
Полина всплеснула руками, и лицо у неё само собой расплылось в улыбке. Она уже привстала из кресла, чтобы обнять дочь, и слова уже складывались сами: «Счастье-то какое…» — но Карина смотрела на неё с таким выражением, что Полина осеклась на полуслове и опустилась обратно в кресло.
— Мам, — сказала Карина, и голос у неё был безрадостный, — чему радоваться-то? На что нам ребёнка растить?
Полина перевела взгляд на Артёма. Тот сидел, глядя в пол, и молчал, и было видно, что он целиком и полностью разделяет настроение жены.
— В смысле, на что? — не поняла Полина. — Люди как-то же растят. Мы с твоим отцом вон тоже не миллионы получали, и ничего, вырастили тебя.
— Мам, ну какие тогда времена и какие сейчас, — поморщилась Карина. — У нас с Артёмом на двоих шестьдесят тысяч в месяц. Шестьдесят! И большая часть на ипотеку уходит. Ты представляешь, что остаётся? Ты представляешь, как мы будем ребёнка содержать? Памперсы, смеси, коляска, кроватка — это же всё денег стоит.
— Так, — сказала Полина и откинулась в кресле, скрестив руки на груди.
Она уже понимала, к чему идёт разговор, и понимала, что ей это не нравится, но остановить дочь не могла.
— Вот у тебя, — продолжила Карина, и голос у неё стал канючным, каким она умела гундосить с детства, когда что-то выпрашивала, — у тебя же зарплата семьдесят тысяч. Ты одна живёшь. Тебе куда столько? Ну, то есть я не в том смысле… а в том смысле, что тебе одной проще. Мам, ну если бы ты немного помогла…
Артём поднял голову и посмотрел на тещу. Взгляд у него был прямой, без стеснения. Полина вдруг отчётливо поняла: они приехали просить. И все эти вздохи, взгляды в пол, переглядывания — это спектакль, отрепетированный заранее, чтобы она, Полина, почувствовала себя виноватой, если откажет.
Она вздохнула. Глубоко, тяжело, так, что даже плечи опустились. Посмотрела на дочь — та сидела с круглыми, влажными глазами. Полина знала эти глаза, знала, что сейчас дочь заплачет, если не получит своего.
— Ладно, — сказала Полина Андреевна. — Буду вам после рождения ребёнка каждый месяц давать двадцать тысяч. Но только пока ты в декрете, поняла? Как выйдешь на работу — всё, заканчивается лавочка. Я вам не миллионерша, я сама на эти деньги живу.
Дочь с зятем радостно закивали, и переглянулись. Карина вскочила, чтобы чмокнуть мать в щёку, и Артём заулыбался, как кот чеширский. Полина, глядя на их ожившие лица, поняла: они на это и рассчитывали. И весь этот разговор про «на что растить» был не криком души, а подготовкой почвы.
***
Беременность проходила тяжело. Карину тошнило с первого месяца и до последнего, она отекала, у неё болела спина. Она звонила матери почти каждый день — пожаловаться, поплакаться, спросить совета. Полина слушала, вздыхала, говорила: «Ну потерпи, Кариночка, все через это проходят», — и сама не заметила, как начала откладывать деньги на тот самый день, когда родится внук или внучка. Откладывала с каждой зарплаты, отказывая себе в мелочах: не купила новое пальто, не поехала в санаторий, который предлагали на работе.
Она ходила с Кариной на УЗИ. Артём работал, у него не получалось, и Полина, глядя на чёрно-белый экран, где шевелилось что-то маленькое, чувствовала, как у неё перехватывает горло. Она ещё не знала, кто будет — дочь не хотела узнавать заранее, — но уже любила этого человечка, который ещё даже не родился, и мысленно разговаривала с ним, когда ехала в автобусе с работы: «Ну что, дружок, скоро встретимся».
Роды начались в середине марта, ночью. Карина позвонила в два часа, орала в трубку. Полина вскочила, натянула первое, что попалось под руку, и помчалась к ним. В роддом они приехали втроём — она, Артём и Карина, которая шла, согнувшись, держась за живот, и выла: «Мам, я не могу, мам, я не выдержу». Полина держала её за руку и говорила, что выдержит, что все выдерживают, что она сама когда-то точно так же стояла на этом же самом месте и думала, что не выживет.
Рожала она долго. Полина с Артёмом сидели в коридоре, пили кофе из автомата, который был отвратительным, и ждали. Артём нервничал, ходил из угла в угол, выглядывал в окно, хотя там ничего не было видно, кроме парковки. Полина смотрела на него и думала: а ведь он неплохой парень, в общем-то. Молодой, глуповатый ещё, но не злой. Просто слабый и плывёт по течению.
Мальчик родился утром, в восемь сорок. Три килограмма двести граммов, пятьдесят два сантиметра. Полина, сидя на пластиковом стуле в коридоре роддома, вдруг заплакала. Сама не ожидала, что так накроет.
На выписку Полина приехала с двумя сумками. В них были подарки: ползунки, распашонки, чепчики, несколько упаковок памперсов. И конечно, конверт с деньгами, которые она отложила, и тортик для персонала роддома, потому что где-то слышала, что так принято.
Кроватку она купила заранее. Хорошую, из светлого дерева, с маятником, с ящиком для белья внизу. Она уже стояла в квартире Карины и Артёма, собранная, застеленная, с подвешенными над ней игрушками.
И когда Карина с Артёмом вышли из роддома с малышом на руках, и Полина увидела своего внука — сморщенного, недовольного, с крошечными пальцами, — она снова расчувствовалась и всплакнула, хотя раньше за собой особой слезливости не замечала.
А Нина Петровна, мать Артёма, приехала прямо к ним домой. Не в роддом, не к выписке, а домой, когда внука уже привезли. Пришла с пустыми руками. Просто пришла, сняла пальто, прошла в комнату, взяла внука на руки. И всё, весь её вклад в это торжество.
Полина смотрела на неё и думала: ну как так-то? Как можно прийти на смотрины внука с пустыми руками, когда у тебя есть руки, ноги, голова на плечах и работа? Нина работала то ли в аптеке, то ли в поликлинике, Полина толком не знала, потому что та никогда не говорила конкретно, только вздыхала: «Ох, тяжело, ох, мало платят, ох, еле концы с концами свожу». И это «ох» тянулось годами, и Полина, слушая его, всегда чувствовала какое-то раздражение, будто её обманывают, но она не может понять, в чём именно.
Полине недавно исполнилось сорок пять, и она сама себе казалась ещё молодой: работала, одевалась модно, следила за собой, и в её возрасте, если постараться, можно было выглядеть и вовсе на тридцать пять. Нина была на десять лет старше — почти пятьдесят пять, — и она выглядела на свои годы, а может, и больше: уставшая, сутулая, с поджатыми губами, в старом пальто. Обе они были без мужей — Полина овдовела восемь лет назад, её муж погиб от несчастного случая на производстве, а Нина сына растила одна и отца Артём даже не знал.
Но если Полина своё вдовство несла спокойно, без надрыва, то Нина из своей неполной семьи сделала профессию. Она вечно стенала, вечно жаловалась, подчёркивала, как ей тяжело, как она всю жизнь на себе всё тащила, как ей никто никогда не помогал. И в этих жалобах Полина слышала не боль, а расчёт: смотрите, какая я бедная, пожалейте меня, а заодно и не ждите, что я вам чем-то помогу.
— Ох, Тёмка, — говорила Нина, укачивая внука на руках, — вот теперь ты отец, теперь ты поймёшь, как это тяжело — детей растить. Вот я тебя одна поднимала, ночей не спала, во всём себе отказывала. Ты не представляешь, сколько я пережила.
Полина стояла у окна и молчала.
Первый год прошёл спокойно. Полина каждый месяц, десятого числа, отправляла на карту дочери двадцать тысяч. Она не жалела денег для внука, ему она готова была отдать всё. Но было в этих переводах что-то неправильное. Она, бабушка, работала, чтобы молодая семья могла платить ипотеку, а молодая семья приняла это как должное. Карина ни разу не спросила: «Мам, может, тебе самой тяжело? Может, тебе эти деньги нужнее?» — она только благодарила коротко, эсэмэской: «Мам, получила». И всё. Ни подробностей, ни разговоров, ни «как ты, мам?» — просто «получила».
Внука Полина видела часто. Карина привозила его, когда ей нужно было к врачу, в магазин, по делам. Полина брала отпуск за свой счет, отпрашивалась с работы, подстраивалась — и сидела с малышом, и купала его, и кормила, и пела ему песни. И ей казалось, что это и есть счастье, вот оно, рядом, сопит в кроватке, тянет к ней ручки.
Артём работал в доставке. Карина сидела в декрете, получала пособие, и денег в семье было ровно столько, чтобы сводить концы с концами. Полина понимала, что без её двадцати тысяч им будет очень тяжело, и это понимание держало её в этой неловкой роли спасателя.
В тот день Полина сидела у детей с внуком. Карина убежала в поликлинику за справкой, а Артём только что вернулся с работы, поел и устроился в кресле с телефоном, собираясь, судя по всему, провести так весь вечер. Внук спал в кроватке, Полина устроилась на диване рядом, с книжкой. В комнате было тихо и почти уютно, если бы не Артём, который то и дело прыскал, глядя в экран.
Телефон он положил на журнальный столик, когда пошёл на кофе. Тот пискнул, и экран загорелся. Полина, которая сидела рядом, просто скользнула взглядом автоматически, как мы все иногда смотрим. И прочитала: «Спасибо, сынок, за заботу. Твои двадцать тысяч я получила, как всегда».
Она не сразу поняла. Прочитала ещё раз. «Твои двадцать тысяч». Двадцать тысяч. Сынок. Артём — сынок. Нина — мама. Она получила двадцать тысяч.
Полина сидела неподвижно, и книжка в её руках вдруг стала тяжёлой и буквы на странице расплылись. Она услышала, как из кухни идёт Артём, и быстро отвела глаза. Уставилась в книгу, не видя ни строчки.
Двадцать тысяч! Она, Полина, отправляет двадцать тысяч на карту дочери — на ипотеку, на внука, на то, чтобы молодая семья могла выдохнуть. А эти же двадцать тысяч Артём отправляет своей матери. Своей вечно бедной, вечно стонущей Нине Петровне, которая пришла на смотрины внука с пустыми руками и с тех пор ни разу, насколько знала Полина, не потратила на него ни копейки.
Схема сложилась в её голове мгновенно, вся целиком, до последнего пазла: она даёт им двадцать, они отдают двадцать Нине. Её зарплата, её отказы от пальто и санатория уходит к свахе. Она содержит Нину. Она, Полина, оплачивает жизнь женщины, которая ей никто, и которая при этом делает вид, что еле сводит концы с концами.
Артём вернулся с чашкой, сел в кресло, взял телефон, глянул на экран. И Полина увидела, как он на секунду замер, как дёрнулся его взгляд в её сторону, проверяя, не видела ли она.
Она дождалась Карины. Дочь вернулась через час, весёлая, с пакетом из магазина.
— Карина, — сказала Полина, когда дочь сняла куртку и прошла в комнату, — пойдём-ка на кухню. Разговор есть.
На кухне Полина села напротив дочери, положила руки на стол и сказала прямо, без подготовки:
— Я сегодня видела сообщение на телефоне Артёма. От Нины Петровны. Она благодарит его за двадцать тысяч. За мои двадцать тысяч, Карина. За те самые, которые я вам каждый месяц отправляю.
Карина изменилась в лице. Покраснела пятнами, глаза забегали и она опустила взгляд. Полина Андреевна по этому опущенному взгляду поняла: дочь знала.
— Ты знала? — спросила Полина, хотя ответ уже был перед ней, сидел напротив, красный и молчащий.
Карина пожала плечами неопределённо, и пробормотала:
— Ну, мам… У Нины Петровны же зарплата маленькая, ей тяжело…
— А мне, значит, не тяжело? — Полина почувствовала, как голос у неё срывается, и остановилась, перевела дыхание. — Я, Карина, с семидесяти тысяч двадцать отдаю вам. У меня после этого пятьдесят остаётся. Я себе пальто новое второй год купить не могу. Я в санаторий не поехала, потому что деньги нужны были вам! А вы их передаёте дальше? Я что, по-твоему, Нину содержать должна? Она мне кто?
— Мам, ну ты же обещала, — тихо сказала Карина, и Полина услышала в её голосе не раскаяние, а обиду, и это было хуже всего.
— Обещала, — согласилась Полина. — Обещала помогать вам. Тебе и внуку. А не твоей свекрови. Знаешь что, Карина? С этого месяца я больше платить не буду. Всё. Последний раз отправлю десять тысяч и всё, перестраивайтесь. Свою ипотеку платите сами. И свекрови своей сами помогайте, если хотите, но уже без моего участия.
На следующий день к Полине приехали оба. Артём мрачный, Карина злая, с поджатыми губами. Они вошли и сели в той же комнате, где два года назад просили денег, и Полина, глядя на них, отметила про себя: тогда они сидели так же, бок о бок, на краю дивана, только тогда они просили, а теперь требовали.
— Мам, — начала Карина, и голос у неё был обиженный, — так нельзя. Ты обещала. Ты сказала, до выхода из декрета. Я ещё не вышла. Ты не можешь вот так взять и всё отменить.
— Не могу? — переспросила Полина. — Это почему же?
— Потому что ты обещала, — вступил Артём, и голос у него был твёрдый, уверенный, и он смотрел Полине прямо в глаза, и она вдруг увидела, что зять её не стесняется и всё это время он считал её деньги. — Вы дали слово. Взрослые люди должны держать слово. Мы на эти деньги рассчитывали. У нас ипотека, у нас ребёнок, у нас всё распланировано. А вы вот так, из-за какой-то ерунды…
— Из-за какой-то ерунды? — Полина Андреевна привстала из кресла. — Артём, я отдавала вам двадцать тысяч, а вы эти же двадцать тысяч отправляли твоей матери. Это, по-твоему, ерунда? Я, значит, работаю, отказываю себе во всём, а твоя мама получает мои деньги и благодарит тебя за заботу? Я что, обязана её содержать?
— Моя мать одна меня вырастила! — повысил голос Артём. — У неё зарплата двенадцать тысяч! Ей не на что жить! Вы что, хотите, чтобы она с голоду умерла?
— А почему я должна решать эту проблему? — кричала Полина, уже не сдерживаясь. — Твоя мать, которая всю жизнь стонет, как ей тяжело, работает! И получает она не двенадцать тысяч, а больше, не надо мне рассказывать! Просто она привыкла, что все вокруг ей должны, и ты, Артём, вырос с этим же — все вам должны! Я вам два года двадцать тысяч отдавала, а вы даже спасибо не сказали ни разу, вы только «получила» писали! И теперь вы мне говорите, что я слово не держу?
— А если бы я знала, — Полина повернулась к дочери, — если бы я знала, Карина, что мои деньги уходят другому человеку, я бы никогда, слышишь, никогда бы вам их не отправляла. Ни одной копейки. Я тебя спрашиваю: почему ты знала и молчала?
Карина опустила глаза и ничего не ответила.
— Значит, так, — сказала Полина Андреевна, и голос у неё вдруг стал спокойным. — Десятого числа я отправлю вам десять тысяч. Последний раз. И больше ничего. Ни рубля. Дальше вы живёте сами. Я вам не банк.
Артём открыл рот, чтобы что-то сказать, но Карина дёрнула его за рукав, и он замолчал. Они сидели ещё несколько секунд, глядя на Полину, — и она видела в их глазах не раскаяние, не стыд, а злость. Как будто это она их обманула, а не они её.
— Пойдём, — сказала Карина мужу, и они встали, оделись молча, и ушли.
Карина перестала звонить. Полина Андреевна ждала: думала, отойдет, остынет, позвонит сама, извинится. Не позвонили. Прошла неделя, а телефон молчал. Она набрала Карину сама, та не взяла. Написала: «Как внук?» — ответа не было. Написала ещё раз, через день: «Карина, это уже глупо. Позвони». Тишина.
Она позвонила Артёму, тот сбросил. И тогда Полина поняла, что они объявили ей бойкот. Настоящий, продуманный, жестокий бойкот — с той самой холодной расчётливостью, которую она уже видела в них два года назад, когда они пришли просить денег.
Она не могла видеть внука. Они не привозили его. Полина, привыкшая за два года к тому, что малыш часть её жизни, вдруг оказалась в пустоте. Она ходила на работу и с работы, готовила себе ужин, смотрела телевизор и не слышала, что там говорят, и всё время думала: а он вырос? Он уже говорит? Он помнит её? Или уже забыл?
Через месяц она не выдержала и поехала к ним сама. Дверь открыл Артём, и лицо у него было каменное.
— Полина Андреевна, — сказал он, — Карина не хочет с вами разговаривать. И я не хочу. Пока вы не вернёте всё как было, мы с вами общаться не будем. И внука не увидите. Это наше решение.
— Артём, — сказала она, и голос у неё дрогнул, — вы что, серьёзно? Вы меня шантажируете внуком? Из-за денег?
— Это же ваши деньги, — ответил он. — Вы сами так сказали. А это наш ребёнок. Наш. И мы решаем, с кем ему общаться. Всё, до свидания.
И закрыл дверь. Полина стояла на лестничной площадке, глядя на закрытую дверь, и чувствовала себя оплеванной.
Она думала об этом каждый день. Мысли ходили по кругу, и она не могла найти в них ни конца, ни выхода.
Может, она была слишком резка? Может, надо было сначала поговорить, выяснить, обсудить, а не рубить с плеча? Может, надо было понять: у Нины действительно маленькая зарплата, и Артём действительно помогает матери, и это, в общем-то, нормально — помогать матери…
Но тут же она вспоминала, как Нина пришла на смотрины внука с пустыми руками, как она сидела у них на кухне и стонала, как ей тяжело, и как при этом ни разу не предложила ни помочь с внуком, ни купить ему что-нибудь, ни хоть как-то поучаствовать. Вспоминала, как Карина два года молчала, зная, куда уходят деньги, и только пожимала плечами: «Ну, мам, ей же тяжело». И вспоминала, как Артём сказал ей в лицо: «Пока вы не вернёте всё как было, внука не увидите». И понимала, что нет, она не была слишком резка! Она еще мягко выразилась.
Что её больше всего задевало, даже не деньги. Её задело то, что её обманывали. Два года дочь смотрела ей в глаза и молчала. Зять брал её деньги и передавал своей мамочке. Они оба, похоже, искренне верили, что она обязана, просто потому, что у неё зарплата семьдесят тысяч. И когда она отказалась быть обязанной, они оскорбились.
Прошло полгода. Полина жила одна, работала, иногда заходила к подруге, иногда ездила за город, проветриться. Телефон молчал. Она уже перестала ждать звонка и научилась не думать о внуке каждый день.
А потом Карина позвонила.
Полина взяла трубку и услышала голос дочери, совсем не такой, как в тот вечер, когда они приезжали «стыдить» её.
— Мам, — сказала Карина, — привет.
— Привет, — ответила Полина Андреевна и села, потому что ноги вдруг ослабли.
— Мам, ты… — Карина помолчала. — Ты можешь с Севкой посидеть? Завтра. Мне на работу надо, а Артём в смене, а Нина Петровна… — она запнулась, — Нина Петровна не может. У неё давление.
Полина Андреевна смотрела в окно, на серое небо, на голые ветки, и в голове у неё проносились сотни ответов: «Ах, теперь я понадобилась? Ах, Нина Петровна не может? Ах, ты вспомнила, что у тебя есть мать?» — и все они были правдой, и все они были бы справедливы, и она имела полное право сказать любую из них.
— Во сколько? — спросила она.
— В девять, — сказала Карина, и в голосе её было что-то новое, чего Полина Андреевна давно не слышала, — то ли робость, то ли вина.
— В девять, — повторила Полина Андреевна. — Ладно. Привозите.
Она положила трубку и ещё долго сидела у окна, понимая, что не вернёт назад того доверия, которое было между ними и которое теперь придётся строить заново, кирпичик за кирпичиком. Она не знала, извинится ли когда-нибудь Карина, поймёт ли Артём, что был неправ.
Она знала только одно: она была права. Она была права, и она была готова ждать столько, сколько потребуется, пока дочь и зять это поймут. А пока — завтра в девять внука привезут! И это было уже что-то.
