Сын в 19 лет пришел домой и заявил, что хочет жениться на подруге. Хотели вдвоем жить, сидя на моей шее, но получили неожиданный ответ
– Мам, я хочу жениться на Свете.
Я стояла у плиты и помешивала суп. Ложка тут же замерла сама по себе. Я не обернулась сразу — просто стояла и смотрела в кастрюлю, где плавала морковь, нарезанная кружочками. Дима сел за стол и ждал. Ему девятнадцать лет. Второй курс. Стипендия две тысячи пятьсот рублей в месяц.
Я обернулась.
– Повтори, – сказала я.
– Я хочу жениться на Свете. Мы уже всё обсудили. Мы любим друг друга, и нам не нужно ждать.
Четырнадцать лет я растила его одна. Четырнадцать — с того момента, как муж ушёл и Диме было пять. Я работала бухгалтером, подрабатывала по ночам на фрилансе, отказывалась от отпусков, чтобы платить за секции и репетиторов. Ведь я не жаловалась — просто делала. Шесть месяцев назад взяла кредит — сорок пять тысяч рублей, ноутбук для учёбы, потому что у него старый сломался перед сессией. Каждый месяц отдаю четыре тысячи двести банку. Тихо, без напоминаний, просто плачу.
И вот он сидит на кухне и говорит: мы уже всё обсудили. Даже не спросил, как я к этому отношусь.
– На что жить будете? — спросила я спокойно.
– Ну, стипендии…
– Две тысячи пятьсот у тебя. Столько же у Светы, я так понимаю. Итого пять тысяч на двоих в месяц.
– Мам, не всё в деньгах.
Я положила ложку на подставку. Подошла к столу, села напротив и посмотрела ему в глаза. Он чуть отвёл взгляд. Это он умеет — смотреть немного в сторону, когда разговор неудобный. Всё-таки поговорим.
– Дим, я не против любви. Я за неё. Но давай посчитаем, – сказала я. — Снять однушку в нашем городе — сорок тысяч в месяц минимум. Это я ещё скромно беру. Еда на двоих — тысяч десять-двенадцать, если готовить дома. Коммуналка, проезд, одежда, таблетки, когда заболеете — ещё тысяч восемь. Итого шестьдесят тысяч в месяц нужно. А у вас на двоих — пять.
Дима молчал. Он смотрел на стол, и я видела, как двигаются желваки — он так делает, когда хочет возразить, но пока не нашёл слов.
– Значит, пятьдесят пять тысяч в месяц — это чья задача? — спросила я. — Моя?
– Мам, ну мы же найдём работу.
– На каком курсе? Ты уже не справлялся на первом, когда пошёл подрабатывать в кофейню. Сам же бросил через полтора месяца — сказал, что не успеваешь готовиться к экзаменам.
Он поднял глаза. В них было что-то — не злость ещё, но уже близко к ней. То выражение, которое я знаю с его тринадцати лет: «ты не понимаешь».
– Ты просто против Светы, – сказал он.
– Я не против Светы. Я против того, чтобы вы оба жили на мои деньги и называли это семьёй.
Дима встал. Стул чуть скрипнул по плитке. Он взял телефон со стола и сказал, не глядя на меня:
– Завтра Света придёт. Познакомитесь нормально. Ты увидишь, какая она.
Он ушёл в свою комнату. Дверь закрылась — не хлопнула, но плотно. Я сидела и смотрела на его пустой стул. За окном уже темнело, суп на плите тихо булькал.
Ладно. Пусть приходит.
* * *
Света пришла на следующий день в половину третьего. Дима открыл дверь сам, и я услышала из кухни, как они о чём-то шепчутся в прихожей. Потом зашли вместе.
Девочка была симпатичная — маленькая, с тёмными волосами, в белой кофте. Улыбнулась мне и сказала «здравствуйте». Я ответила, предложила чай. Она кивнула. Мы сели за стол втроём.
Первые минут десять всё было нормально. Я спрашивала про учёбу, она отвечала коротко. Дима поглядывал на неё с той нежностью, от которой у меня сжималось что-то внутри — не потому что плохо, а потому что я уже видела, куда это идёт. Они сидели передо мной, как два птенца, которые решили улететь из гнезда прямо в ноябрь.
Потом Света сказала:
– Марина Сергеевна, мы с Димой уже всё обдумали. Нам нужна комната. У вас же есть лишняя.
Я опустила чашку на стол. Что-то тут же сжалось где-то под рёбрами.
Лишняя комната. Это кладовка, которую я три года назад переделала в нормальную — покрасила стены, поставила шкаф, купила диван. Там я иногда работаю по ночам. Там стоят мои вещи. Даже диван выбирала сама, два часа в магазине. Ведь это не просто квадратные метры — это единственное тихое место в квартире, которое принадлежит мне. Это не «лишняя комната» — это моя квартира, где у меня нет лишнего ничего.
– То есть вы хотите жить здесь? — уточнила я.
– Ну да, – сказал Дима. — Пока не встанем на ноги. Это же временно.
Временно. Я уже слышала это слово в другом контексте — четырнадцать лет назад, когда муж сказал, что уходит «временно подумать». Слово «временно» умеет растягиваться на годы.
– Света, – обратилась я прямо к ней, – ты работаешь?
Она немного смутилась.
– Нет, я учусь.
– Хорошо. А готовишь?
– Ну… немного.
– Немного — это сколько? Яичница? Или борщ можешь сварить?
Дима тут же встрял:
– Мам, зачем ты так?
– Подожди, – сказала я, не повышая голоса. — Я хочу понять, как вы видите совместный быт. Это нормальный вопрос. Света, убираешься сама за собой?
Девочка посмотрела на Диму. Тот посмотрел на меня. Пауза длилась секунды три — и в этой паузе было всё. Она не знала, что ответить. Не потому, что злая или плохая — просто, видимо, никто ещё не спрашивал её об этом всерьёз. Даже чай, который я поставила перед ней, она не предложила помочь заварить — просто ждала.
– Я не против тебя, Света, – сказала я. — Ты хорошая девочка, я вижу. Но вы оба девятнадцатилетние студенты без дохода, которые восемь месяцев встречаются и хотят завтра жениться. Дима, ведь ты же сам понимаешь — это не план. Это желание.
– Любовь — это тоже план! — сказал он.
– Нет. Любовь — это чувство. А план — это когда ты знаешь, на что будешь жить через три месяца.
Дима замолчал. Света смотрела в чашку. Я не торжествовала — мне было не до этого. Я просто очень, очень устала.
Они ушли часа через полтора. Дима в прихожей сказал мне тихо:
– Папа Светы говорит, что мы справимся. Что главное — начать.
Я не ответила. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и постояла так минуту.
Папа Светы говорит. Хорошо. Я запомню.
* * *
Он позвонил через два дня. Я увидела незнакомый номер в Telegram — написал сначала: «Это Виктор Анатольевич, отец Светы, можем поговорить?» Я ответила: «Слушаю». Он перезвонил через минуту.
Голос у него был уверенный, немного снисходительный — так разговаривают люди, которые привыкли, что их слушают.
– Марина Сергеевна, я понимаю вашу позицию. Но дети любят друг друга. Зачем мешать?
– Я не мешаю любить, – ответила я. — Я объясняю арифметику.
– Арифметику? — он чуть усмехнулся, я это услышала. — Молодость не считает деньги. Это нормально.
– Молодость не считает, это верно. Но кто-то же должен, – сказала я. — Виктор Анатольевич, у вашей дочери стипендия две тысячи пятьсот рублей. У моего сына — столько же. На двоих — пять тысяч в месяц. Аренда квартиры в нашем городе — сорок тысяч. Разница — тридцать пять тысяч каждый месяц. В год — четыреста двадцать тысяч. Плюс еда, одежда, проезд. Кто будет закрывать этот дефицит?
Пауза.
– Ну, они найдут подработку…
– Дима уже пробовал. Не потянул совмещать с учёбой. Ещё три года до диплома. И уже сейчас я плачу кредит за его ноутбук — сорок пять тысяч, четыре тысячи двести в месяц. Тихо плачу, даже не говорю ему. Потому что мать.
Виктор Анатольевич помолчал. Потом сказал — и вот тут что-то во мне сжалось и стало твёрдым, как камень:
– Ну и жадина же вы, Марина Сергеевна. Ребёнку счастья не хотите.
Рука с телефоном тут же напряглась. Пальцы побелели у основания. Я уже устала объяснять одно и то же — дважды сыну, один раз Свете, теперь вот ещё и этому человеку, который даже не спросил, как меня зовут, прежде чем учить меня жизни.
Жадина.
Четырнадцать лет — одна. Кредит — тихо. Подработки — по ночам. Отпуска — которых не было. И я жадина.
– Хорошо, – сказала я ровно. — Тогда берите их к себе. Обоих. И содержите. Я не против.
Тишина. Секунды три или четыре — настоящая, плотная.
– Что? — сказал он наконец.
– Вы же хотите, чтобы дети были счастливы. Прекрасно. Пусть живут у вас. Дима переедет, они поженятся, вы им поможете встать на ноги. Всё честно. Я ведь не враг своему сыну — я просто не банк.
Он начал что-то говорить — голос стал громче, резче. Я не стала слушать.
– Всего доброго, Виктор Анатольевич.
И нажала отбой.
Телефон лёг на стол. За стеной, в своей комнате, Дима что-то слышал — потому что через минуту открылась дверь. Он стоял в проёме и смотрел на меня.
– Ты серьёзно? — сказал он. — Ты сказала его отцу, чтобы он нас забрал?
– Да.
– Это… мам, это унизительно.
– Дим, – сказала я, – унизительно — это когда человек называет меня жадиной за то, что я четырнадцать лет плачу за тебя одна и не хочу взять ещё двоих на содержание. Вот это унизительно.
Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Он хотел что-то сказать — и не сказал. Потом ушёл к себе. Через двадцать минут я услышала, как он собирает сумку.
Дверь хлопнула. Я тут же выдохнула — коротко, почти не заметила сама.
Я стояла на кухне и смотрела в окно. Уже почти стемнело. Двор внизу был пустой — только качели чуть покачивались от ветра. Мне позвонила подруга Таня, я взяла трубку, сказала «всё нормально, потом расскажу» и положила. Потом поставила чайник. Потом сидела с кружкой и ни о чём не думала — просто сидела.
Впервые за три дня не болела голова.
* * *
Прошла неделя. Дима вернулся на шестой день — молча, с той же сумкой. Поел, ушёл к себе. О свадьбе не говорил. О Свете не говорил. О папе Светы — тем более.
Света больше не приходила.
Виктор Анатольевич не писал.
Я не знаю, что они там решили между собой — Дима не рассказывает. Но я вижу: что-то щёлкнуло. Может, папа Светы ответил отказом, когда к нему обратились всерьёз. Может, Света сама что-то поняла. Может, просто у двух девятнадцатилетних кончился запал, когда выяснилось, что романтика — это одно, а съём квартиры — другое.
Дима смотрит на меня иногда — не зло, но и не тепло. Где-то посередине. Я даже не пытаюсь это исправить — просто жду. В конце концов, это нормально. Пройдёт.
Я не жалею о том, что сказала. Ни сыну, ни Свете, ни её отцу. Я всё-таки сказала правду — цифрами, спокойно, без крика. Другое дело, что правда редко бывает удобной.
Скажите мне вот что, девочки: я перегнула, когда сказала этому человеку «берите их к себе и содержите»? Или правильно сделала, что не стала больше объяснять?
