Родня мужа постоянно приезжает к нам в баню каждую субботу «на все готовое». В этот раз я повесила табличку «Санитарный день» и заперлась

– Мариш, я их уже пригласила, – голос свекрови в трубке был как всегда лёгкий. – Завтра в двенадцать будут.

Я стояла на кухне с половником в руке и смотрела в окно. Пятница, восемь вечера. Я только пришла с работы, ещё даже куртку не сняла. На плите доходил суп, который я варила на всю следующую неделю, чтобы не готовить по вечерам.

– Тамара Ивановна, мы же договаривались – вы заранее предупреждаете.

– Ну а я разве не предупреждаю? Я ведь сейчас тебе и звоню. Лариса с Витей приедут, дети с ними, я тоже. Веник там новый достанешь, в прошлый раз старый был.

Шесть лет. Каждую субботу. Я тут же почувствовала, как руки немеют от половника.

Баню мы построили в двадцатом году. Сергей тогда премию получил, я свои отложенные добавила, кредит взяли на половину. Восемьсот пятьдесят тысяч она нам обошлась со срубом, печкой и предбанником. Три года выплачивали кредит. Все эти три года я экономила на одежде, на отпусках, на ресторанах.

Через месяц после того, как мы запустили баню, свекровь приехала первый раз. Без звонка. С Ларисой, Витей и двумя детьми. Привезла торт. Сказала: «Ну, обновим семейное гнёздышко». С тех пор гнёздышко обновляли каждую субботу.

– Тамара Ивановна, я завтра хотела к маме поехать.

– Ну так после бани и поедешь. Они же часов в пять разъедутся.

Часов в пять. Это означает – в семь, в полвосьмого. Это означает – я весь день буду таскать тазы с салатами, мариновать мясо с утра, мыть полы после, стирать полотенца и простыни до полуночи. А в воскресенье буду отсыпаться, и к маме уже не поеду. Как все шесть лет.

– Мариш? Ты слышишь?

– Слышу.

– Ну вот и хорошо. Купи там колбаски какой к пиву Вите, он просил.

Я положила трубку. Половник всё ещё был в руке. Суп уже почти выкипел, и я тут же сняла его с плиты.

Сергей сидел в гостиной, смотрел матч. Я подошла, остановилась в дверях.

– Твоя мама опять пригласила всех на завтра.

Он даже не обернулся.

– Ну приедут и приедут, что такого. Это же баня, для того и строили.

– Серёж, мы её ведь строили для нас. Не для каждой субботы с твоей сестрой.

– Маринка, ну не начинай. Они же родня. И мать уже всё с ними согласовала, что я ей скажу-то теперь.

Я ушла на кухню. Села на табуретку. Открыла записную книжку в телефоне – ту, куда я в последний год начала записывать, сколько уходит на эти субботы. Восемь раз я ходила в «Ленту» и заполняла тележку. Восемь раз я записывала суммы. Три тысячи пятьсот. Три тысячи восемьсот. Четыре двести. Пять тысяч, когда Витя сказал, что хочет «нормальное мясо, а не магазинное».

Я посчитала среднее. Три с половиной тысячи. И тут же открыла калькулятор. Двадцать четыре субботы в год. Умножить на шесть лет. Сто сорок четыре раза. Умножить на три с половиной тысячи.

Пятьсот четыре тысячи рублей.

Полмиллиона. На еду для родни, которая ни разу не привезла даже хлеба.

Я закрыла телефон. Пошла одеваться, чтобы ехать в «Ленту». Завтра в двенадцать гости.

* * *

В субботу они приехали без четверти двенадцать. На двух машинах. Лариса с Витей и детьми на джипе, свекровь – её Сергей привёз с утра, специально гонял за ней через весь город сорок минут в одну сторону.

– Маришка, ты колбасу взяла, которую я просил? – Витя зашёл первым, прошёл в гостиную в обуви.

– В холодильнике, на средней полке.

– А пиво?

– Тоже там.

Лариса вошла с двумя пакетами. В пакетах было барахло – она всегда привозила барахло. Не еду. Вещи, которые ей не нужны: старая кофта детям, журналы, какие-то банки с вареньем прошлогодним. «Маринка, у тебя же дача, варенье пригодится». У нас не было дачи. Я кивала и принимала.

– Дети, в дом не лезьте грязные, разувайтесь, – крикнула Лариса в сторону входной двери и сразу прошла на кухню. – Ой, а что у тебя готово? Я думала, ты салат оливье сделаешь, как в прошлый раз.

Я три часа утром резала оливье. Он стоял в большой миске в холодильнике. Я молча достала. Лариса даже не посмотрела в мою сторону – она ведь и не сомневалась, что я всё уже сделала.

– Мариш, а сёмгу ты не запекала? – свекровь зашла на кухню. Села за стол. – Серёжа сёмгу любит, я ему всю жизнь делала.

Сёмга стоила тысячу шестьсот за килограмм. Я её не покупала.

– Не было сегодня в магазине.

– Ну как же. Я вчера была – лежит. Ладно, обойдёмся. Чайник поставь.

Я поставила чайник. Достала чашки. Витя уже сидел за столом с пивом и колбасой. Дети бегали по дому. Старший открыл холодильник, достал шоколадку, которую я купила себе на работу на неделю, развернул, начал есть.

– Артём, не лезь в холодильник без спроса, – сказала я.

– Да ладно, Маришка, ребёнок же, – Лариса махнула рукой. – Шоколадка-то копеечная.

Я тут же почувствовала, как у меня свело челюсть.

В двенадцать тридцать пошли в баню. Сергей с Витей первые. Потом свекровь с Ларисой. Я мыла полы на кухне, пока они парились. Дети сидели в гостиной, громко смотрели мультики на нашем телевизоре, я слышала через две стены.

В два часа сели обедать. Стол был накрыт мной. Семь человек. Оливье, селёдка под шубой, мясо в горшочках, пирожки с капустой, пирожки с мясом, соленья, нарезка.

– Маришка, а где сметана? – Лариса посмотрела в холодильник. – К борщу нужна.

Борща не было. Был суп с фрикадельками, который я варила в пятницу. Но я молча достала сметану.

Свекровь ела медленно, рассказывала, как в её молодости её свекровь научила правильно квасить капусту. Лариса слушала и кивала. Витя ел и пил. Сергей сидел рядом со мной, иногда что-то говорил.

В три часа Витя пошёл париться во второй раз. В четыре свекровь сказала, что у неё голова болит, и попросила прилечь. Я постелила ей в нашей спальне. Лариса взяла детей и тоже пошла наверх – «отдохнуть».

Я осталась одна на кухне. Гора посуды. Три кастрюли. Семь тарелок, семь чашек, ножи, вилки, разделочные доски в жире.

Я мыла полтора часа.

В половине шестого они начали собираться. Свекровь спустилась, посмотрела на меня:

– Мариш, ты бы хоть присела, чего ты на ногах целый день.

Я не ответила. Лариса начала складывать в свой пакет остатки еды.

– Маришка, я мяско заберу, у нас с Витей в холодильнике пусто. И вот пирожки, дети дома поедят.

Я кивнула. Молча.

– Спасибо, девочки, посидели хорошо, – свекровь обняла Сергея у двери. – На следующую субботу приедем, я Витю предупрежу про новый веник.

Дверь закрылась. Я стояла посреди кухни. Руки тряслись от тряпки, которую я держала. На полу было мокро после их обуви. На столе – крошки. В мойке – последняя гора посуды.

Сергей подошёл сзади, обнял.

– Ну вот видишь, нормально же всё прошло.

Я не повернулась. Я молчала.

* * *

Воскресенье я провела в кровати. Не от усталости – от злости. Сергей ушёл на рыбалку с утра, я ему сказала «иди», и он ушёл, потому что любил, когда я говорю «иди». Он не любил вопросов.

К обеду я встала. Достала из шкафа папку, где у меня лежали все чеки за стройматериалы для бани. Шестьсот тысяч из восьмисот пятидесяти – наши с Сергеем деньги. Остальное – кредит, который мы выплачивали три года. Я перебрала чеки. Брус, доски, печь, дымоход, плитка для предбанника, кафель, краны, бойлер. Всё было аккуратно сложено, я ведь когда-то надеялась, что эти бумаги пригодятся для налогового вычета.

Потом достала второй документ. Я месяц назад уже распечатала на работе все выписки из приложения банка за последние два года. Все мои походы в «Ленту» по пятницам. Все суммы. Подчеркнула розовым маркером те, которые шли на субботние посиделки. Сорок восемь штук подчёркнутых за два года.

Среднее – три тысячи пятьсот. Я уже знала.

Я сделала ещё одно. Открыла на компьютере документ. Напечатала крупным шрифтом два слова: САНИТАРНЫЙ ДЕНЬ. Внизу мелким – «Приём гостей не ведётся». Нажала «печать». Распечатала на цветном принтере, который Сергей купил для своих чертежей. А4. Чёрные буквы на белом фоне. Жирно.

Положила в сумку.

Сергей вернулся вечером. Молчаливый, спокойный, с рыбой. Я поставила чайник, села напротив. Он тут же понял по моему лицу, что разговор будет тяжёлый.

– Серёж, давай поговорим.

Он посмотрел на меня. Понял по голосу – это серьёзно.

– Что случилось?

Я положила перед ним папку с чеками. Сверху – листок с подсчётами. Сумма. Большими цифрами.

– Это сколько мы потратили на субботние посиделки твоей родни за шесть лет. Только на продукты. Без воды, света, дров для бани, моего времени, моих нервов.

Он смотрел на цифру. Молчал. Я видела, как у него уже задвигались желваки.

– А вот, – я положила второй листок, – чеки на баню. Это мы построили. Мы. Вдвоём. Твоя мама не вложила ни рубля. Лариса не вложила ни рубля. Витя не вложил ни рубля. А ходят туда они уже шесть лет каждую субботу как в общественную баню. Бесплатно. С моими салатами.

Сергей всё ещё молчал.

– Знаешь, – я выпрямилась, – на наш с тобой юбилей, два года назад, твоя мама не приехала. Сказала, что давление. На прошлый твой день рождения тоже не приехала – Лариса заболела. Они приезжают только в субботу. На баню. На еду. На моё.

– Маришка, ну ты же знаешь маму…

– Я знаю. Шесть лет знаю. И всё-таки терпела. А теперь хватит.

– Что ты хочешь?

– Я хочу, чтобы в следующую субботу их не было.

Он вздохнул.

– Я ей позвоню, скажу, что мы заняты.

– Нет.

Он поднял глаза.

– Ты ничего не скажешь. Я ничего не скажу. Никто никому не звонит. В пятницу твоя мама позвонит, как всегда. Ты не возьмёшь трубку. Я не возьму трубку. И всё.

– А когда они приедут?

– Приедут к закрытым воротам. С табличкой.

Он долго смотрел на меня. Потом тихо спросил:

– Ты уверена?

– Я уверена шесть лет.

Он кивнул. Один раз. Я поняла – он всё-таки со мной.

В пятницу свекровь звонила одиннадцать раз. Семь раз мне, четыре раза Сергею. Мы не брали. Сергей сидел рядом со мной на диване, держал меня за руку и смотрел, как телефон вибрирует. Я тут же отключила звук, когда после девятого звонка у меня стало дёргаться веко.

– Они всё равно приедут, – сказал он.

– Я знаю.

В одиннадцать утра в субботу я вышла во двор. Прикрепила табличку скотчем на ворота – снаружи, крупно, чтобы видно было от машины. Заперла калитку на внутренний засов. Ключ от ворот положила в карман халата. Вернулась в дом. Руки у меня уже не дрожали – я ведь шесть лет к этому шла, просто не знала, что иду.

В двенадцать часов услышала, как подъехали две машины.

* * *

Я стояла у окна на втором этаже. Не пряталась – просто смотрела. Сергей был на первом, специально остался внизу – чтобы видеть и не выходить.

Сначала вышла свекровь. Маленькая, в платке, с пакетом. Подошла к воротам. Увидела табличку. Остановилась. Сначала не поняла. Подошла ближе. Прочитала. Посмотрела на ворота. Дёрнула калитку.

Закрыто.

Лариса вылезла из джипа, подошла. Тоже прочитала. Повернулась к матери. Я не слышала, что они говорят, но видела по жестам – недоумение, потом злость. Витя сидел в машине, не вышел сразу. Дети остались в джипе – старший Артём прилип к окну, смотрел на ворота, не понимал, что происходит.

Свекровь достала телефон. Я тут же услышала вибрацию Серёжиного телефона внизу. Он не взял.

Она набрала снова. Не взял. Это был уже седьмой или восьмой звонок подряд, я не считала.

Тогда она пошла к воротам и закричала:

– Сергей! Сергей, открой!

Я стояла у окна и не двигалась. Сердце колотилось как ненормальное, ладони стали мокрыми, но я не двигалась.

Лариса начала стучать в калитку. Витя вышел из машины, подошёл. Прочитал табличку. Достал телефон, начал звонить уже мне. Я выключила звук ещё с вечера.

Прошло десять минут. Они стояли у ворот. Свекровь плакала – я видела, как она достала платок, прижала к лицу. Лариса звонила куда-то, наверное, родне, рассказывала. Витя курил у машины. Дети так и не вышли.

Сергей поднялся ко мне. Тихо.

– Может, выйти? Скажу, что заболела ты.

– Нет.

– Маришка…

– Серёж. Если ты сейчас выйдешь – будет ещё хуже. Они подумают, что табличка – шутка. Что можно один раз обойти. И в следующую субботу будут опять. Если они уедут от закрытых ворот – это будет последняя суббота. Понимаешь?

Он смотрел на меня. Долго. Потом кивнул и сел рядом со мной у окна.

Через двадцать минут они уехали. Свекровь садилась в машину – её Лариса вела под руку, как больную. Витя хлопнул дверью так, что я даже сверху услышала. Машины развернулись. Уехали.

Я выдохнула. Села на пол у окна. Сергей сел рядом.

– Ну вот.

Тишина. Я слышала только, как тикают часы на стене.

Потом я встала, спустилась вниз. Вышла во двор. Сняла табличку. Свернула. Унесла в дом. Положила на полку – на ту самую, где у меня лежала папка с чеками.

Сергей разогрел вчерашний борщ. Мы пообедали вдвоём. Без разговоров. После обеда он пошёл топить баню – для нас двоих. Сам. Я в этот день и пальцем не пошевелила на кухне.

Вечером парились вдвоём, впервые за шесть лет.

* * *

Прошло три месяца.

Свекровь не звонит. Сергей ездит к ней раз в две недели, один. Возвращается молчаливый. Однажды сказал, что мама всё ещё «не понимает, что я сделала плохого». Я не спросила, что он ответил. Я уже не лезу в эти разговоры – пусть сам разбирается со своей матерью.

Лариса рассказывает по всей родне, какая я. Двоюродная сестра Серёжи позвонила однажды – узнать, «правда ли». Я ответила: правда. И положила трубку. Больше не звонят.

Витя не пишет в общий чат. Чат, в котором шесть лет согласовывали субботние меню, теперь молчит. Никто не уходил – просто все молчат.

В баню по субботам приезжаем мы вдвоём с Сергеем. Иногда мои родители. Один раз приехала моя сестра с мужем – привезли с собой шашлык, сами замариновали, сами пожарили. Я только заварила чай. И сама же удивилась, как это, оказывается, может быть.

Я сплю по субботам до девяти утра. Впервые за шесть лет.

Перегнула я тогда у ворот? Или после ста сорока четырёх суббот имела право? Что скажете, девочки?