Валь, ты в курсе, у невестки-то твоей, говорят, выкидыш… Утром, сказывают, на скорой увезли.
Раиса почти повисла на низком деревянном заборе, перегнувшись через него так, что цветастый платок съехал ей на плечо. Забор этот давно уже был перекошен, одна жердь держалась на честном слове, но Раисе было не до того, новость жгла язык, просилась наружу, а Валентина Карповна, как назло, стояла спиной, возилась со своими клумбами.
Валентина, услышав слова соседки, будто споткнулась. Тяпка замерла в воздухе, спина резко выгнулась, словно кто-то толкнул её изнутри. Она медленно выпрямилась, не сразу обернулась, будто надеялась, что ослышалась, что слова эти не про её дом, не про её сына, не про Кристину.
— Чего ты сказала? — глухо переспросила она и всё-таки подошла ближе к забору, вытирая ладони о подол старого платья. — Рай, ты давай сразу скажи, что случилось.
Раиса отвела глаза. Её всегда так клинило, когда приходилось говорить не просто сплетню, а что-то тяжёлое, такое, от чего потом не отмоешься. Она нервно поправила платок, переминаясь с ноги на ногу.
— Да… — протянула она, — ты у своего сына спроси.
— Да Степка на работе! — вспыхнула Валентина. — У кого мне спрашивать-то? Говори, или опять слышала звон, да не знаешь, где он.
Она говорила резко, почти сердито, но в голосе уже прорывалась тревога. Сердце неприятно ухнуло, будто кто-то резко распахнул дверь в холод.
Раиса вздохнула. Она много чего услышала, даже слишком много, и всё это крутилось в голове с самого утра, мешая жить, даже дышать. В магазине только и разговоров было сначала шёпотом, потом уже в полный голос. Но одно дело… обсуждать с бабами у прилавка, и совсем другое… смотреть в глаза матери.
— Я в магазине слышала… — начала она осторожно. — Скорая, говорят, прямо с утра приезжала. Кровь… Ну, сама понимаешь.
Валентина присела на низкую скамейку у забора, будто ноги вдруг отказались держать. Она машинально перекрестилась.
— Господи… — тихо промолвила она. — Да как же так…
Степан в посёлке считался мужчиной порядочным. Работящий, не пьющий, хозяйственный. С малолетства все знали: если Силичев что пообещал, сделает. И жену себе выбрал на диво. Кристина хоть и городская была, но прижилась так, будто всю жизнь здесь прожила. Ни носа не задирала, ни слова худого не сказала, со всеми здоровалась, к старшим относилась с уважением. Работала у фермера Евгения Борисовича бухгалтером, учетчиком… да много на ней лежало обязанностей.
Шесть лет они жили в ожидании ребёнка. Шесть лет Валентина молилась, свечи ставила, к бабкам ездила, травки какие-то возила, да всё без толку. И когда наконец стало известно, что Кристина беременна, радость была такая, будто не один дом, а весь посёлок сразу праздновал. Поздравляли, улыбались, заглядывали через забор: ну что, как она там, не тяжело ли?
И вот теперь…
— Ты уверена? — тихо спросила Валентина, будто надеялась, что Раиса сейчас махнёт рукой и скажет: да нет, напутали, зря напугала.
Раиса даже голову подняла.
— Уверена. Надежда проболталась. А та просто так языком молоть не будет.
Повисла тишина. Где-то вдалеке залаяла собака, заскрипела калитка, но для Валентины всё это будто отодвинулось, стало неважным.
— Господи, за что… — повторила она, уже не скрывая слёз. — Они же так ждали…
Раиса неловко потопталась, поняла, что разговор окончен, и, буркнув что-то вроде «ты уж держись», отошла от забора и пошла к себе. А Валентина ещё долго сидела, глядя на свои аккуратные клумбы, на только что выполотую землю, и никак не могла понять, как так вышло, что жизнь вдруг дала трещину там, где, казалось, всё наконец начало налаживаться.
Она поднялась, медленно пошла в дом. В голове крутилась одна мысль: надо к Кристине. Узнать, где она, как она. Быть рядом. Потому что кто, если не она?
*****
В магазине в тот день было людно, как по субботам перед праздником, хотя до них было далеко. Бабы толпились у прилавка, переговаривались, перебрасывались взглядами, кто-то крестился, кто-то ахал, и все чувствовали: разговор сегодня будет не о ценах и не о погоде. Раиса зашла за мукой да сахаром, но с порога поняла: уйти быстро не получится.
Как раз в тот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась Надежда. Она была взволнована, щеки горели, глаза бегали, будто она несла в себе что-то слишком большое, чтобы удержать.
— Господи, — сказала она, не здороваясь, — да чтоб мне провалиться, если я в жизни такое видела.
И, не дожидаясь вопросов, перекрестилась.
— Надь, ты чего? — протянула продавщица. — Опять давление?
— Да какое там давление… — махнула рукой Надежда. — Грех на мне, бабы, грех. Не могу молчать.
Она как раз открывала дверь, когда Раиса подошла ближе, поставила сумку на пол и насторожилась. Надежда говорила так, что у всех внутри что-то неприятно ёкало.
— Я ведь сама видела, — продолжала Надежда, — своими глазами. Коза у меня вчера отвязалась. Манька эта, зараза, верёвку перегрызла. Ну что, думаю, делать, пошла в сад искать. Иду, кричу: Маня, Маня! Уже голос сорвала.
Она сделала паузу, оглядела всех, будто проверяя, слушают ли.
— И вдруг, — голос её стал тише, — вижу: из ямы какой-то выскакивают двое. Мужик и баба. Он штаны на ходу подтягивает, она платье одёргивает. А лиф-то, девки, до самого живота расстёгнут.
В магазине повисла тяжёлая тишина. Кто-то ахнул, кто-то прикрыл рот ладонью.
— И кто бы вы думали? — Надежда покачала головой. — Никогда не угадаете.
Раиса стояла, как вкопанная. Сердце вдруг застучало так громко, что, казалось, его слышат все вокруг. Кто-то неуверенно сказал:
— Машка с Егором, что ли?
— Да нет же, — Надежда даже всплеснула руками. — Никогда не угадаете!
— Да говори уже! — не выдержали бабы.
— Силичев, — шепотом, будто боялась это произнести, сказала Надежда.
— Степан? — почти хором переспросили сразу несколько голосов.
— Он самый. И Маринка. Петровны внучка.
Кто-то присвистнул, кто-то выругался шёпотом. Раиса почувствовала, как внутри всё похолодело. В голове сразу всплыла Кристина, аккуратная, спокойная, всегда с прямой спиной, с мягкой улыбкой. И живот её, уже заметный, о котором столько говорили.
— Да быть того не может… — пробормотала кто-то. — Степка не такой.
— Вот и я думала, — ответила Надежда. — А глаза-то мои врут, что ли?
Кто-то начал говорить, что, мол, всякое бывает, оступился мужик, главное, чтоб дальше одумался. Кто-то надеялся, что до Кристины это не дойдёт, что пронесёт, что не узнает. В маленьком посёлке такие вещи редко долго скрываются, но всё же иногда судьба щадит.
Надежда стояла, теребя край платка.
— Девоньки, — сказала она вдруг тихо, — а грех-то на мне. Я ведь сегодня утром не выдержала.
— В каком смысле? — насторожились сразу.
— Увидела я Кристину. Она на работу шла. Такая… бледная, но всё равно улыбается. Я остановила её рассказала всё.
В магазине будто что-то взорвалось.
— Ты что наделала?! — закричали сразу несколько голосов. — С ума сошла?!
— Беременная баба! — вторила другая. — Да как у тебя язык повернулся?!
Надежда заплакала.
— А что я наделала? — сквозь слёзы говорила она. — Разве неправильно? Надо же открыть женщине глаза на мужа! Пусть знает, с кем живёт!
Раиса почувствовала, как у неё подкосились ноги. Она представила эту сцену: Кристина идёт, ничего не подозревая, и вдруг слова, как ножом по сердцу полоснули.
— Она как услышала… — продолжала Надежда, — сразу стала оседать. Прямо на глазах. Хорошо, у меня телефон в кармане был. Я скорую вызвала. А кровь… — она замолчала, — кровь уже по ногам текла.
Кто-то отвернулся, кто-то снова перекрестился. Раиса больше не могла это слушать. Она схватила сумку.
— Я пойду, — сказала она, сама не узнавая свой голос.
— Рая, ты куда? — окликнули её.
— Мне… мне покупать ничего не надо.
Она вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и только тогда поняла, что всё это не слухи, не пересуды, а настоящая беда, которая уже случилась и которую не отменить ни словами, ни сожалениями.
Раиса шла по улице, не разбирая дороги. Ноги сами несли её, будто по привычке, а мысли путались, накладывались одна на другую. Она то и дело останавливалась, переводила дыхание, оглядывалась по сторонам, словно опасалась, что кто-то окликнет, спросит, заставит снова проговорить вслух то, что и так тяжёлым камнем лежало на душе.
Уже возле поворота её окликнули.
— Рая! — голос был знакомый, резкий. — Постой-ка.
Это была Лидка, шла навстречу, в одной руке сумка, в другой авоська. Вид у неё был такой, что Раиса сразу поняла: и эта знает.
— Ты слышала? — не стала тянуть Лидка. — У Кристины ребёнка не спасли.
Раиса кивнула, не находя слов. Ей казалось, что если она сейчас откроет рот, то либо расплачется, либо скажет что-то лишнее, за что потом будет стыдно.
— Жалко, конечно, — продолжала Лидка уже спокойнее. — Но молодые ещё. Успеют, нарожают. Не конец же света.
Раиса посмотрела на неё внимательно. Говорила та легко, без злобы, но и без понимания всей глубины случившегося. Видно было, что про измену Степана она не знала. И Раиса не стала говорить. Зачем? Что это изменит? Только грязи добавит.
— Ладно, — сказала она коротко. — Мне идти надо.
Они разошлись, а у Раисы внутри всё сильнее ныло. Она понимала: Валентина узнает. Если не от неё, то от кого-то другого. И тогда будет ещё хуже, что скрыли.
Она свернула к своему дому, но, не дойдя до калитки, увидела Валентину Карповну. И вот Раиса будто сняла груз с души. Перед ней стояла соседка посреди двора.
— Рай, — сказала она быстро, — где Кристина? В районной лежит?
Раиса замялась.
— Ну… наверное. В областную же не повезут, далеко.
Валентина поблагодарила, будто услышала именно то, что хотела. Она развернулась и почти бегом направилась к дому.
— Я сейчас, — бросила она. — Я к ней поеду.
Раиса смотрела ей вслед с тяжёлым чувством. Хотела остановить, сказать что-то, но язык не повернулся. Она знала: рано или поздно Валентина узнает всё. Но пусть хоть сейчас едет с одной болью, а не с двумя.
Валентина заскочила в дом, захлопнула за собой дверь. Раиса слышала, как внутри шумит вода, как что-то падает. Валентина лихорадочно мыла руки, ноги, пыталась привести себя в порядок. Платье липло к влажному телу, не налезало, она злилась, тянула его, тяжело дыша. Минут двадцать она металась по дому, будто собираясь не в больницу, а на пожар.
И тут хлопнула входная дверь.
— Мам, ты чего? — раздался голос Степана.
Валентина вздрогнула, обернулась. Он стоял в дверях, уставший, с опущенными плечами, будто и сам уже всё знал.
— Сынок… — она подошла к нему, схватила за руки. — Ты слышал, какая беда у вас? Выкидыш же…
И тут Валентина не выдержала. Слёзы покатились сами собой. Она говорила сквозь них, что должна быть рядом с Кристиной, что нельзя оставлять её одну, что она поедет, обязательно поедет.
Степан слушал, не перебивая. Лицо его было каменным.
— Мам, — сказал он наконец, — сиди дома. Я сам съезжу.
— Как это сиди? — возмутилась Валентина. — Я свекровь, вторая мать, меня обязаны пустить!
— Не пустят, — жёстко ответил он. — Сейчас никого не пускают. Я съезжу, узнаю, что и как.
Он уже тогда догадывался, что послужило причиной. Перед глазами встала тётя Надя, её испуганный взгляд. Он ведь подходил к ней тогда, почти шёпотом говорил: ты нас не видела, договорились? И она кивала, клялась, что будет молчать. Но язык у неё был длиннее разума.
Степан вышел, не оглядываясь. Валентина осталась одна, сидела на краю кровати, раскачиваясь, как от боли.
В больнице Степана встретили холодно. В регистратуре сказали ждать. Он ходил по коридору, считал шаги, смотрел в окно, за которым серел вечер.
— Кристина пришла в себя, — наконец сказала медсестра. — После наркоза. Но мне нужно узнать, может ли она принимать посетителей.
Медсестра зашла в палату.
— К вам посетитель, — сказала она Кристине. — Муж, наверное.
Кристина лежала, глядя в потолок. Голос у неё был слабый, но твёрдый.
— Я не хочу его видеть.
Медсестра вышла, пожала плечами.
— Она спит, — сказала она Степану, не глядя ему в глаза.
Он уехал домой с пустотой внутри. На следующий день приехал снова. И снова его не пустили. Он видел, как другие проходят, как несут пакеты, цветы, а он стоял, словно чужой.
Тогда он пошёл к врачу. Тот говорил спокойно, по-деловому.
— Вы понимаете, какой это стресс для женщины? Она никого не хочет видеть. Дайте ей время. Недельку, не меньше.
Степан не возражал, вышел, сел в машину и долго сидел, не заводя двигатель.
Кристина не отвечала на звонки ни ему, ни Валентине Карповне. Валентина звонила по десять раз на дню, плакала в трубку, умоляла ответить, но в ответ была тишина.
Через пять дней Кристина повыпросила врача, чтобы её выписали. Она говорила, что дома ей будет легче, что стены давят, что она не может здесь больше находиться. На самом деле она просто не могла видеть ни мужа, ни Валентину Карповну. Хотя прекрасно понимала: свекровь ни в чём не виновата. Но сейчас всё, что было связано с этой семьёй, причиняло боль.
Кристина вышла из больницы ранним утром. Небо было низкое, серое, воздух холодный, будто специально подчёркивал её состояние. Она стояла у входа с маленькой сумкой в руках и чувствовала себя странно свободной и одновременно потерянной. За эти дни она много думала, и решения, принятые в тишине палаты, уже не казались ни резкими, ни необдуманными. Всё внутри было выжжено, и на этом пустом месте оставалась только твёрдость.
Она поймала такси и, не раздумывая, назвала адрес фермера. Домой она ехать не собиралась. Там её ждали разговоры, взгляды, оправдания, уговоры. А главное, Валентина Карповна. Кристина знала: свекровь начнёт плакать, говорить о семье, о том, что нельзя всё рушить, что Степан оступился, что мужчины все такие. И Кристина понимала, что не выдержит.
Машина подъехала к конторе, и Кристина, расплатившись, вышла. Евгений Борисович был на месте, как всегда, с утра. Он удивился, увидев её так рано, да ещё и с таким лицом.
— Кристин, ты чего? — спросил он, вставая. — Ты ж вроде… ну…
— Евгений Борисович, — перебила она, — я пришла, чтобы написать заявление на расчёт.
Он нахмурился, внимательно посмотрел на неё, будто прикидывал, шутит она или нет.
— Какой ещё расчёт? — сказал он резко. — Даже не думай. Я тебя не отпущу. Такого специалиста у меня ещё не было.
Кристина стояла, опустив глаза. Эти слова были ей приятны, она это чувствовала, но решение от этого не менялось.
— Я не могу здесь оставаться, — тихо сказала она. — Мне нужно уехать.
— Уехать — это одно, — смягчился он. — А увольняться — другое. Давай так: я тебе дам отпуск. Поезжай на море, в санаторий. Я оплачу. Отдохнёшь, придёшь в себя, потом поговорим.
Кристина подняла на него глаза. В них была усталость, но не растерянность.
— Я не смогу жить с человеком, который мне изменил, — сказала она прямо. — Тем более, когда его любовница живёт по соседству. Я каждый день буду это видеть.
Евгений Борисович вздохнул, прошёлся по кабинету.
— Думаешь, тебе легче будет, если ты уедешь? — спросил он. — Работа — это тоже опора. Пока новую найдёшь, сколько времени и сил уйдёт.
— Я не знаю, как мне вещи забрать, — призналась Кристина. — Степка наверняка дома меня сторожит.
— Это вообще не проблема, — отмахнулся он. — Сейчас дам тебе охранника. Поедешь, спокойно всё соберёшь. Ключи вот возьми. — Он достал связку. — Поживёшь пока у меня в гостевом доме. А дальше что-нибудь придумаем.
Он говорил уверенно, и Кристине стало чуть легче. Будто кто-то взял часть её тяжести на себя.
— В санаторий поезжай, — продолжал он. — Я вечером подберу хороший, не переживай. Если за месяц не станет легче, напишешь заявление. А может, и удалённую работу наладим. —Кристина улыбнулась.
— А Степке что говорить? — спросил Евгений Борисович.
— Ничего, — ответила она через секунду. — Я всё равно на развод подам. Горбатых только могила исправит.
Она сказала это без злости, почти спокойно. Евгений Борисович посмотрел на неё с уважением.
В тот же день Кристина забрала вещи. Охранник молча стоял в дверях, пока она собирала самое необходимое. Степана дома не было, и она была благодарна судьбе за это. Валентины Карповны тоже. Дом казался чужим, холодным, будто она никогда здесь и не жила.
Месяц в санатории прошёл медленно. Кристина гуляла, дышала морским воздухом, старалась не думать, но мысли всё равно возвращались. Боль притуплялась, но не исчезала. Зато появлялась ясность. Она всё чаще ловила себя на том, что не хочет назад ни в дом, ни в ту жизнь.
Вернувшись, она сразу подала на развод. Документы оформили быстро. Степан не приходил, не звонил. Будто его и не существовало. А вот Валентина Карповна стала появляться регулярно. Она приходила к гостевому дому, стояла у ворот, звонила, просила поговорить.
— Кристинушка, — плакала она, — давай поговорим. Ну нельзя же так. Семья же…
Кристина не выходила. Она сидела у окна и смотрела, как свекровь ходит вдоль забора, как вытирает глаза платком. Сердце сжималось, но решение не менялось.
Евгений Борисович однажды вышел сам.
— Валька, — сказал он грубо, — ещё раз увижу, цепного пса спущу.
— Женька, одумайся, — всплеснула руками Валентина. — У самого сын взрослый. Не дай Бог, если и у тебя такая ситуация случится?
— А у меня, — ответил он спокойно, — если сын так себя поведёт, я ему сразу от ворот поворот покажу. А ты чего бегаешь? Он же до сих пор с Машкой валандается.
Эти слова Кристина слышала. Она стояла за дверью, не двигаясь. И в этот момент что-то внутри окончательно встало на место. Последняя иллюзия исчезла.
Она верила, что любовь пройдёт. Верила, что сможет жить дальше. И знала точно: больше она никому не позволит вытирать о себя ноги.
