— Ты в своем уме вообще, Марина? У тебя совесть есть хоть на донышке?
— Алина, не кричи, я ребенка только уложила. Что случилось?
— Что случилось?! Она еще спрашивает! Завтра суббота, двадцать пятое число. Ты идешь в «Ярослав» жрать утку с брусничным соусом и пить шампанское, а я сижу дома как прислуга!
— «Ярослав» — это закрытый ресторан под наш заводской новогодний вечер. Вход строго по спискам с проходной.
— Ой, не надо мне заливать! Могла бы и договориться! Подошла бы к своему директору, сказала: «У меня золовка одна, молодая девчонка, давайте я за нее доплачу или просто стул рядом поставлю». Ты же в плановом отделе сидишь, не последняя спица в колесе! Тебе просто жалко, ты меня всю жизнь ненавидишь и боишься, что я там лучше тебя выглядеть буду!
Марина стояла в коридоре двухкомнатной хрущевки, прижимая трубку к уху плечом, и механически протирала влажной тряпкой край обувной полки. На часах было без десяти девять вечера. На кухне свистел закипающий чайник с надтреснутым эмалированным носиком. В комнате за фанерной перегородкой спал семилетний Артем, утомленный третьей четвертью и продленкой. Муж, Паша, лежал в зале на продавленном диване и смотрел по телевизору обзор футбольного тура, периодически вздыхая и почесывая через трикотажную футболку живот.
— Алина, послушай меня спокойно, — Маринин голос звучал глухо, как будто сквозь слой ваты. — Наш ремонтно-механический завод оплачивает банкет только штатным сотрудникам. Даже мужей и жен брать запретили, потому что год был тяжелый, премию урезали, а на праздник выделили строго по смете. Паша ведь тоже не идет.
— Сравнила! — взвизгнула трубка так, что мембрана затрещала. — Пашка твой на вахте спину гнет, ему этот ресторан до одного места, он пива с воблой на диване треснет и счастлив! А мне двадцать шесть лет! Я полгода сижу в этой душной аптеке, считаю копейки за валидол и выслушиваю от полоумных бабок про подорожавший корвалол! Мне выйти некуда! Я платье купило, между прочим. Бархатное, изумрудное, в комиссионке на Советской урвала за три тысячи. На последние деньги взяла, туфли у Ленки выпросила на каблуке, а ты… Ты просто эгоистка набитая!
— Откуда ты вообще узнала про «Ярослав»? — Марина выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает знакомая, горькая, давящая усталость.
— Мама сказала! Ей Пашка похвастался, что его женушка на заводской бал собралась! Думала, втихаря проскочишь? Накрасишься, нацепишь бусы и пойдешь хвостом вертеть перед своими инженерами, пока родня по швам трещит? Могла бы подойти к профкому! Засунула язык в одно место, как всегда! Ты меня опозорила, поняла? Я матери уже сказала, что пойду, она мне даже серьги с гранатом свои отдала!
Марина молча нажала красную кнопку отбоя. Руки мелко подрагивали.
В прихожую, шаркая стоптанными войлочными тапками, вышел Паша. Лицо у него было виноватое, слегка одутловатое после двух недель в тайге на буровой платформе, где он работал мотористом дизельных установок. С вахты он вернулся четыре дня назад, привез получку, половину которой сразу отдали за рассрочку на стиральную машину и за зимний комбинезон сыну.
— Алка звонила? — спросил он, глядя в пол, на облезлый линолеум с узором под дубовый паркет.
— Алина. И ты прекрасно знаешь, почему она звонила. Зачем ты матери разболтал?
— Ну Марин… Мать спросила, как дела, я к слову и брякнул, мол, Марина в субботу идет в ресторан, завод гуляет. Откуда я знал, что у мелкой крышу сорвет? Она же взбалмошная, ты ее не знаешь, что ли?
— Знаю. Десять лет знаю, с тех пор как за тебя вышла. И десять лет я всем вам что-то должна. То диплом ей помоги перепечатать по ночам, то денег до стипендии перехвати, то отпусти ее с нами в Анапу, потому что «девочка моря не видела». Теперь я должна вести взрослую деваху на закрытый вечер предприятия, к которому она не имеет никакого отношения!
— Да ладно тебе, не заводись, — Паша попытался приобнять жену за плечи, пахнущие хозяйственным мылом и луковой зажаркой, но Марина резко повела лопаткой, сбрасывая его руку. — Ну дура она, ну ляпнула. Скажи, что строго по паспортам охрана пускает, и все дела. Чего ты нервы мотаешь? Попей чаю, вон, чайник орет.
Марина пошла на кухню, выключила конфорку и села на табурет. Чай пить не хотелось. Хотелось выть.
В плановом отделе ремонтно-механического Марина трудилась двенадцать лет, сразу после техникума, а потом и заочного института. Работа была кропотливой, серой и совершенно неблагодарной: расчеты себестоимости литья, согласование нарядов для токарей, учет списания резцов и вечные баталии с бухгалтерией из-за перерасхода на ремонт третьего цеха. Целыми днями перед глазами рябили серые таблицы на стареньком пузатом мониторе, шелестели бесконечные папки-скоросшиватели, а в кабинете пахло дешевым растворимым кофе и пыльной бумагой. За эти годы она ни разу не взяла больничный дольше, чем на три дня. Ни разу не отказалась выйти в субботу в конце квартала.
И этот новогодний корпоратив был первой за пять лет возможностью просто надеть туфли на шпильке, а не стоптанные сапоги на манной каше, смыть с пальцев следы штемпельной краски, сесть за чистую белую скатерть и послушать живую музыку. Завод расщедрился: юбилейное производство закрыли с перевыполнением плана, и директор выбил аренду старого купеческого особняка, где теперь располагался ресторан с тяжелыми шторами и хрустальными люстрами. Билет выдавали под роспись в профкоме. Один человек — один пропуск.
Через двадцать минут телефон зазвонил снова. На экране высветилось: «Свекровь».
Марина вздохнула, прижала ладонь к пульсирующему виску и сняла трубку.
— Слушаю вас, Галина Васильевна.
Голос свекрови, учительницы начальных классов на пенсии, лился ровно, с тем металлическим учительским нажимом, от которого школьники обычно втягивали головы в плечи.
— Марина, добрый вечер. Я считаю своим долгом вмешаться. Мне только что звонила Алина. Девочка рыдает в захлеб. У нее давление подскочило, сердце колотится. Ты считаешь нормальным доводить человека до гипертонического криза перед самым Новым годом?
— Галина Васильевна, я ее не доводила. Я просто сказала правду: в ресторан посторонних не пускают. Вход по спискам с заводского бюро пропусков.
— Мариночка, милая, — вкрадчиво начала свекровь, меняя гнев на педагогическое вразумление, — правила пишут люди. И исключения тоже делают люди. Ты работаешь в управлении. Ты знаешь начальника отдела кадров, знаешь своего начальника. Неужели так трудно подойти по-человечески, с коробкой конфет, и сказать: «Пожалуйста, позвольте сестре мужа поприсутствовать, она девочка скромная, посидит в уголке, тарелку супа съест и никому мешать не будет»? Мы бы тебе половину стоимости этого места вернули с пенсии.
— Галина Васильевна, там нет тарелок супа. Там банкетное меню, порционная подача, утвержденная смета на восемьдесят шесть человек. Лишний стул никто ставить не разрешит, там пожарная инспекция проверяет каждый метр. И почему я должна унижаться, ходить по кабинетам и клянчить место для Алины? Ей двадцать шесть лет, она работает, у нее своя жизнь. Почему она считает, что я обязана организовывать ее досуг?
На том конце провода повисла тяжелая, густая тишина. Было слышно, как свекровь шумно втягивает носом воздух.
— Вот оно как, значит, — наконец процедила Галина Васильевна, и сладость из ее голоса испарилась окончательно. — Значит, чужая ты нам была, чужая и осталась. Родная кровь для тебя — пустой звук. Мы тебя приняли в семью с голой спиной, из поселкового общежития. Паша на вахтах здоровье гробит, чтобы ты ни в чем не нуждалась, а ты родную сестру его куском хлеба попрекаешь и праздника лишаешь. Гордыня тебя заела, Марина. Смотри, как бы боком не вышла твоя спесь. Пожалеть можешь.
Гудки пошли короткими, жесткими щелчками.
Марина медленно опустила телефон на клеенку стола. Из зала выглянул Паша.
— Мать?
— Мать. Сказала, что я бессердечная дрянь, которую подобрали из жалости, а теперь я жалею для ее доченьки кусок хлеба.
Паша поморщился, подошел к раковине, налил из-под крана холодной воды в граненый стакан и залпом выпил.
— Ну зачем ты так резко, Марин? Сказала бы, что попробуешь, а завтра сделала бы вид, что не получилось. Зачем в бутылку лезть? Теперь они обе всю неделю гудеть будут. Мне завтра к матери идти кран на кухне менять, она мне весь мозг выклюет.
— То есть я должна была врать? — Марина подняла на мужа глаза, в которых не осталось даже злости, только бездонная, стылая пустота. — Выкручиваться, оправдываться за то, что заработала право пойти на праздник своего коллектива? Паша, ты себя слышишь? Почему твоя семья воспринимает любое мое личное пространство как оскорбление? Почему, если у меня появляется что-то хорошее, Алина обязательно должна прийти и откусить половину, а если не дают — упасть на пол и сучить ножками?
— Она младшая, — глухо бросил Паша. — Ей не везет. С институтом пролетела, с мужиком этим своим, Димкой, рассталась, на работе копейки платят. Она праздника хотела.
— Пусть заработает на свой праздник!
— Ладно, хватит орать, Артема разбудишь, — оборвал он и ушел обратно в комнату, громко прикрыв дверь.
Суббота наступила промозглая, ветреная, с серой поземкой, которая мела по разбитому асфальту спального района. Марина проснулась с тяжелой головой. Утром Алина прислала сообщение: короткое, издевательское, состоящее из нескольких знаков препинания и одной фразы: «Подавись своей уткой». Марина удалила его не читая до конца.
Весь день прошел как в тумане. Марина гладила свое скромное темно-синее платье из тонкой шерсти с кружевным воротничком, накручивала волосы на бигуди, подкрашивала ресницы старой тушью, которая осыпалась, если не смочить ее каплей чая. Праздничное настроение было безнадежно испорчено. На душе скребли кошки. Паша с утра ушел к матери чинить смеситель и до сих пор не вернулся, хотя на часах было уже пять вечера.
Артема на вечер согласилась взять к себе соседка, тетя Люба, добрая одинокая старушка с первого этажа, которая души не чаяла в мальчике и часто поила его чаем с сушками.
— Иди, Мариночка, иди, развейся, — ласково говорила тетя Люба, забирая сонного ребенка в шерстяных носках. — Ты ж на заводе как вол пашешь, лица на тебе нет последние месяцы. Красивая какая, платье тебе к лицу. Ступай, потанцуй, я Артемке сказку почитаю, кашу пшенную сварю. Не переживай ни о чем.
В ресторане играла негромкая музыка. Старинный зал особняка с лепниной на высоком потолке, начищенным до зеркального блеска паркетом и круглыми столами, накрытыми тяжелыми крахмальными скатертями, действительно казался сказкой после заводских коридоров с облупившейся зеленой краской. На столах поблескивали бокалы, стояли блюда с мясной нарезкой, солеными груздями, красной рыбой и запеченными овощами.
Коллеги, которых Марина привыкла видеть в синих рабочих халатах, растянутых свитерах или строгих темных пиджаках, сегодня преобразились. Седая начальница архива Вера Сергеевна надела бархатный жакет и нитку жемчуга, токарь высшего разряда дядя Миша явился в настоящей тройке с галстуком и галантно подливал дамам морс, а девчонки из планового наперебой хвалили Маринину прическу.
— Маринка, ты прямо тургеневская барышня! — смеялась Катя, инженер по нормированию. — А то все в очках да с калькулятором. Садись к нам, мы тут рыжики делим!
Первый час Марина еще вздрагивала от каждой вибрации телефона в сумочке, но потом заставила себя выключить звук. Она выпила полбокала полусладкого вина, съела салат с бужениной и вдруг почувствовала, как многомесячное напряжение в плечах начинает медленно таять. Играл живой ансамбль — трое мужчин с саксофоном и клавишами исполняли старые песни семидесятых и восьмидесятых. Дядя Миша пригласил ее на вальс, кружил бережно и уважительно, приговаривая: «Ничего, Платонова, баланс сойдется, мы еще в следующем году такие показатели выдадим — министерство ахнет».
Около девяти вечера в зале началось какое-то движение. Директор завода, плотный пожилой мужчина с орденской планкой на лацкане, стоявший у входа в зал вместе с начальником охраны, нахмурился и вышел в вестибюль. Марина в этот момент как раз возвращалась на свое место после танца. Краем глаза сквозь стеклянные распашные двери она увидела в фойе яркое цветовое пятно.
Сердце ухнуло куда-то в желудок и похолодело.
В вестибюле, сбросив на диван пуховик с искусственной опушкой, стояла Алина. На ней было то самое изумрудное бархатное платье — слишком короткое, с глубоким вырезом, совершенно неуместное в строгом купеческом интерьере среди пожилых заводчан. На ногах красовались лаковые ботильоны на тонкой двенадцатисантиметровой шпильке, а в руках она сжимала маленький блестящий клатч. За ее спиной маячила высокая, грузная фигура свекрови в драповом пальто с песцовым воротником.
— Я вам еще раз повторяю, мужчина! — звонкий, резкий голос Алины легко пробил стеклянные двери и заглушил саксофон. — Моя невестка здесь! Платонова Марина Николаевна! Плановый отдел! Она сказала подойти к девяти часам, что место освободится! Вы не имеете права меня не пускать, я за себя заплачу! Сколько стоит вход? Пятьсот рублей? Тысяча?
Охранник, пожилой ветеран заводской охраны Степан Ильич, стоял незыблемой скалой, скрестив руки на груди.
— Гражданочка, я вам русским языком говорю: вход строго по служебным удостоверениям и спискам дирекции. Никаких «подойти попозже» в регламенте нет. Заведение закрыто на спецобслуживание. Покиньте помещение, не срывайте людям праздник.
— Да вы знаете, кто мой отец был?! — не унималась Алина, густо накрашенные губы ее кривились в плаксиво-злой гримасе. — Пустите меня, я имею право! Марина! Марина, выйди сюда!
Несколько заводчан у дверей обернулись. Музыка невольно стихла — музыканты почувствовали неловкость момента. Вера Сергеевна из архива удивленно подняла очки на лоб:
— Мариночка, это к тебе, что ли? Кто это такие шумные?
Марина стояла посреди зала, чувствуя, как краска стыда заливает шею, щеки, уши. Это было хуже, чем выговор на общем собрании, хуже, чем ошибка в годовом отчете. Ее словно раздели донага перед всем заводом. Родственники, от которых она пыталась закрыться хотя бы на один вечер, пришли сюда, чтобы публично вывалять ее в грязи.
Директор, Семен Петрович, обернулся к залу и нашел глазами Марину:
— Марина Николаевна, подойдите, пожалуйста. Разберитесь со своими гостями.
Марина шла к дверям, и каждый шаг давался ей так, словно к ногам привязали чугунные заводские болванки. Сквозь стекло она видела торжествующий, мстительный взгляд Алины и поджатые губы Галины Васильевны.
Марина толкнула тяжелую створку и вышла в холодный вестибюль.
— Что вы здесь делаете? — спросила она тихо, но так отчетливо, что даже администратор ресторана за стойкой замерла.
— А то и делаем! — взвилась Алина, бросаясь к ней. — Думала, спряталась? Мы с мамой на такси приехали! Мать специально деньги с похоронных сняла, чтобы я сюда зашла как человек! Иди к директору, скажи, что я твоя сестра! Пусть распорядится стул поставить! Видишь, люди смотрят, не позорься, реши вопрос!
— Марина, — вступила Галина Васильевна, нависая над ней всей своей учительской монументальностью. — Будь благоразумна. Девочка два часа собиралась, прическу в парикмахерской сделала за углом. Ты хочешь, чтобы мы сейчас развернулись и уехали на глазах у всего твоего начальства? Скажи этому церберу, чтобы пропустил Алиночку. Мы подождем в гардеробе, если надо.
Марина перевела взгляд со свекрови на золовку. Алина дышала шумно, щеки ее пошли красными пятнами из-под дешевой пудры, в глазах горела дикая, упрямая смесь зависти и обиды. Ей не нужен был этот вечер. Ей не нужны были эти пожилые токари и пожилые бухгалтерши. Ей нужно было одно: доказать, что Марина не имеет права на отдельную жизнь, на радость, на праздник, где нет клана Платоновых. Ей нужно было сломать эту границу, растоптать ее лаковыми каблуками.
— Никакого стула не будет, — сказала Марина. Голос ее звучал ровно, мертво и пугающе спокойно.
— Что?! — задохнулась Алина.
— Ты никуда не пойдешь. И Галина Васильевна никуда не пойдет. Вы сейчас обе развернетесь, вызовете такси и уедете домой.
— Ах ты гадина… — прошипела золовка, и лицо ее перекосилось. — Ах ты тварь неблагодарная! Да я сейчас туда зайду и всем расскажу, какая ты святая! Как ты брату жизнь сломала, как ты копейки жмешь, как ты от матери родной куски прячешь! Семен Петрович! — закричала она через Маринино плечо. — Семен Петрович, послушайте, кого вы на работе держите!
Семен Петрович, стоявший в двух шагах, поморщился, словно от зубной боли. Он посмотрел на Марину — строго, но с глубоким, чисто человеческим сочувствием старого производственника, повидавшего на своем веку всякое.
— Степан Ильич, — негромко сказал директор начальнику охраны. — Вызови наряд вневедомственной. Скажи: хулиганство в фойе, посторонние пытаются сорвать закрытое мероприятие.
— Не надо полицию, Семен Петрович, — Марина шагнула вперед, заслоняя собой вход в зал. — Они сейчас уйдут. Правда ведь, Галина Васильевна? Вы же уважаемый педагог, ветеран труда. Вы хотите провести ночь в отделении за мелкое хулиганство вместе с дочерью? Чтобы завтра весь ваш дом на Октябрьской знал, как вас с нарядом выводили из ресторана?
Свекровь побледнела. Ее учительский авторитет, ее драгоценное реноме приличной женщины, которым она дорожила больше жизни, вдруг оказалось под реальной, осязаемой угрозой. Одно дело — давить на невестку на кухне или шипеть по телефону, и совсем другое — протокол, милицейский уазик и протокольные лица соседей.
— Пойдем, Алина, — свекровь дернула дочь за бархатный рукав.
— Мама! Ты что, сдрейфила?! Да пусть вызывают! Я все скажу!
— Замолчи! — вдруг рявкнула Галина Васильевна с такой яростью, что Алина осеклась. — Пальто надень. Быстро.
Она схватила пуховик дочери, всучила его упирающейся девушке и, не глядя на Марину, потянула Алину к тяжелым дубовым дверям выхода на улицу. На пороге Алина обернулась. В ее глазах стояли злые, бессильные слезы, размазавшие дешевую тушь под нижними веками.
— Будь ты проклята, — выплюнула она. — Чтоб тебе этот вечер поперек горла встал.
Тяжелая дверь захлопнулась, отсекая холодный уличный сквозняк.
В вестибюле стало тихо. Степан Ильич тяжело вздохнул, поправил портупею и покачал головой:
— Да уж… Родня — это, Марина Николаевна, иной раз хуже открытого перелома.
Директор подошел к Марине, тронул ее за плечо:
— Ты как, Платонова? Живая?
— Извините меня, Семен Петрович, — прошептала Марина, чувствуя, как подбородок начинает предательски дрожать. — Бога ради извините. Стыдно-то как…
— Брось, — отрезал старик. — За что тебе стыдно? За то, что дураков в семье хватает? У меня у самого шурин такой, пока трешку не отсудил — не успокоился. Ступай в дамскую комнату, умойся холодной водой. И возвращайся к столу. Там горячее подали. Утка, между прочим, отменная. Не давай им победить, Марина. Сама знаешь: слабину дашь — сожрут и не подавятся.
Марина пошла в уборную. Долго смотрела на себя в зеркало: бледное лицо, темные круги под глазами, растрепавшийся локон. Потом включила кран, набрала в пригоршни ледяной воды и плеснула в лицо. Раз, другой, третий. Достала из сумочки салфетку, промокнула кожу, подправила помаду.
Она не вернется домой сегодня раньше полуночи. Не будет слушать Пашины упреки, не станет оправдываться перед свекровью, которая наверняка уже строчит простыни обвинений во всех семейных чатах. Завтра будет завтра. Завтра она спокойно соберет Паше сумку с его вахтовыми свитерами, положит на стол ключи и скажет, что с нее хватит. Хватит быть удобной, хватит быть виноватой, хватит тащить на себе чужую зависть, лень и злобу.
А сегодня она вернется в зал.
Марина расправила плечи, толкнула дверь и шагнула навстречу свету люстр, запаху хвои и звукам саксофона. Музыка играла вальс, на тарелке ждала обещанная утка, а впереди была целая жизнь, в которой она больше никому и ничего не была должна.
