Ольга сидела за столом, когда муж вошёл в кухню. Она слышала, как он поднимался по лестнице. Тяжёлые шаги, каждый как удар молотка по гвоздю, который забивают в крышку гроба. Она уже знала, что сейчас что-то произойдёт, хотя ещё минуту назад просто переворачивала котлеты, думая о том, что старшей, Насте, нужно завтра купить пластилин для урока труда, а младшему, Тёмке, не забыть сменную обувь.
Дмитрий остановился в дверном проёме. Оля не обернулась, но почувствовала его взгляд спиной, между лопатками. И этот взгляд был как сквозняк из плохо закрытого окна, который пробирает до костей.
— Оля, нам надо поговорить.
— Говори.
Дмитрий выглядел странно. Сейчас перед ней стоял чужой человек в знакомой одежде — в той самой серой футболке, которую она подарила ему на прошлый день рождения, в тех самых джинсах, которые он носил годами, потому что не любил ходить по магазинам. Но лицо было другое. Глаза были другие. И голос, когда он заговорил, тоже был другой — сухой, деловой, как будто он читал объявление в газете.
— Я подаю на развод.
Оля не двинулась с места. Где-то в глубине квартиры Тёма что-то уронил, и Настя закричала: «Тёмка, ну сколько можно!» — обычный вечерний шум, привычный фон их жизни.
— Я встретил другую, — продолжил Дмитрий, и теперь его голос стал чуть громче, словно он репетировал эту фразу и знал, что нужно говорить уверенно, не давать слабину. — Это любовь всей моей жизни. Я не хочу больше притворяться. Ты должна меня понять.
Оля молчала. Она думала о том, что котлеты остывают, а Тёма не ел с четырёх часов, и он будет капризничать, если не покормить его сейчас, до того как он начнёт зевать и проситься спать.
— Ты давно это решил? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, даже она сама удивилась.
— Неважно. Важно то, что я больше не могу так жить. Я хочу быть с ней. И я хочу, чтобы вы освободили квартиру.
Ольга моргнула.
— Что?
— Квартира моя, добрачная. Ты это знаешь. Я не претендую на то, что мы нажили вместе — забирай мебель, технику, всё, что хочешь. Но вы с детьми можете пока пожить у твоей мамы в деревне. Я дам денег на первое время.
Он говорил это так, словно читал список покупок. Словно речь шла о том, чтобы вынести мусор или помыть машину. Словно за двенадцать лет ничего не было — ни ночей, когда Тёма болел и они по очереди вставали к нему, ни Настиного первого шага, ни того утра, когда он принёс ей кофе в постель и сказал, что хочет от неё детей. Ничего.
— То есть ты хочешь, чтобы я взяла детей и уехала к маме в деревню, — медленно проговорила Ольга. — В деревню, где нет работы, где школа в десяти километрах.
— Я понимаю, что это не идеальный вариант, но…
— А дети? — перебила она. — Ты подумал о детях?
— Я буду платить алименты. Я не отказываюсь от них.
Ольга положила полотенце на стол. Аккуратно, ровно, как будто это имело значение. Потом скрестила руки на груди и посмотрела на мужа — на человека, которого, как ей казалось, она знала лучше, чем себя саму.
— Нет, — сказала она. — Так не получится.
— Что значит «не получится»?
— Я уеду к маме, если ты так хочешь. Но дети останутся с тобой.
Дмитрий замер. Его лицо — то самое лицо, которое она когда-то любила, которое целовала утром, которое видела во сне, когда он уезжал в командировки, — стало растерянным. Он явно не ожидал такого поворота.
— В каком смысле останутся со мной?
— В самом прямом. Тёма ходит в садик здесь, за углом. Настя в первый класс пошла, у неё там друзья, учительница, которая её хвалит. Ты хочешь, чтобы я вырвала их из всего этого и увезла в деревню, где нет ни садика, ни школы? Ты вообще представляешь, что это для них будет?
— Но ты же мать!
— Да, я мать. И именно поэтому я не собираюсь ломать им жизнь из-за того, что ты встретил любовь всей своей жизни.
Дмитрий сделал шаг вперёд. В его глазах появилось раздражение.
— Ты не можешь так поступить. Это шантаж.
— Это не шантаж. Это логика. Ты хочешь, чтобы я уехала. Я уеду. Но дети останутся там, где им хорошо. Ты же не думал, что я заберу их в деревню, где даже нормального интернета нет?
— Ольга, это абсурд. Я не могу остаться с детьми. У меня работа. У меня… у меня другая жизнь.
— А у меня, значит, не будет другой жизни? — Ольга усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что даже Дмитрий, кажется, это почувствовал. — Двенадцать лет я жила твоей жизнью. Я готовила, стирала, убирала, сидела с детьми, когда ты ездил на свои конференции, я не спала ночами, когда они болели, я ходила на родительские собрания, я водила их к врачам, я делала с ними уроки. А теперь ты встретил любовь всей своей жизни и хочешь, чтобы я просто взяла и исчезла? Вместе с детьми?
— Я не говорю, что ты должна исчезнуть. Я говорю…
— Ты говоришь, чтобы я уехала к маме в деревню. С детьми. В никуда. Потому что тебе неудобно, что мы будем жить в твоей квартире.
— Это не «твоя квартира». Это моя квартира. Я её купил до брака.
— А дети? Они тоже до брака появились?
Дмитрий отвёл взгляд. Где-то в комнате Настя снова что-то сказала Тёмке, и её голос был звонкий, весёлый. Она не знала, что происходит на кухне, она просто играла с братом, как играла каждый вечер, и это было самое обычное, самое нормальное, что могло быть в этом доме.
— Я не могу остаться с ними, — сказал Дмитрий тихо. — Я не умею. Я не знаю, как… Я не готов.
— А я готова? — Ольга шагнула к нему.
— Это другое.
— Что другое? То, что ты мужчина? Ты не обязан? Ты можешь начать всё заново, а я должна тащить детей?
— Я не говорил, что ты должна тащить. Я сказал, что буду платить алименты.
— Алименты! — Ольга рассмеялась нервно. — Ты думаешь, что алименты решают всё? Ты думаешь, что если ты будешь переводить мне деньги раз в месяц, то можешь считать себя свободным от всего остального? От того, что они будут расти без отца?
— Они не будут без отца. Я буду приезжать. Я буду…
— Ты будешь приезжать раз в месяц. Может, раз в два месяца. Потом забудешь. Я знаю, как это бывает.
Дмитрий молчал. Он стоял, опустив голову, и Ольга вдруг поняла, что он не спорит не потому, что согласен, а потому, что не знает, что сказать. Он не готовился к такому повороту разговора. Он думал, что она будет плакать, умолять, а он будет объяснять, что всё кончено. Он не думал, что она просто скажет: «Дети остаются с тобой».
— Ты не можешь так поступить, — повторил он. — Это нечестно.
— Нечестно? — Ольга снова усмехнулась. — Ты приходишь домой, где тебя ждут жена и двое детей, и говоришь, что нашёл любовь всей жизни, и просишь нас выметаться. И это, по-твоему, честно?
— Я не говорил «выметаться».
— А что ты говорил? «Освободите квартиру». Это то же самое.
— Ты понимаешь, что я не могу… Я не могу взять на себя детей. У меня нет времени, сил. Я работаю. Я…
— Я тоже работаю! — Ольга повысила голос, и это было неожиданно даже для неё самой. — Я встаю в шесть утра, чтобы успеть собрать детей, отвезти их, потом еду на работу, потом забираю их, потом готовлю, убираю, проверяю уроки, и ложусь спать в полночь.
— У меня другая ситуация.
— Какая? Какая у тебя другая ситуация? Ты просто не хочешь напрягаться. Ты хочешь, чтобы всё было легко и просто. Ты хочешь новую жизнь с новой женщиной, и все как-то само собой устроилось. Но так не бывает, Дима. Так не бывает.
Он отвернулся. Посмотрел в окно, за которым уже стемнело, и Ольга знала, что он видит своё отражение — усталое, растерянное, чужое. И, может быть, он сам себя не узнавал в этот момент.
— Я не могу, — сказал он. — Я просто не могу.
— Тогда не надо было заводить детей.
— Оля…
— Что «Оля»? Что ты хочешь сказать? Если ты не готов нести эту ответственность, то не надо было вообще жениться и рожать.
— Я не отказываюсь от ответственности. Я просто…
— Ты просто хочешь переложить её на меня. Чтобы ты мог жить своей жизнью, а я бы тащила всё на себе. И ещё благодарила бы тебя за алименты.
Дмитрий снова замолчал. Он стоял, ссутулившись, и было видно, что он не знает, что делать. Что весь его план — красивый, продуманный, удобный — рушится, потому что Ольга не играет по его правилам. Она не плачет. Не умоляет. Она просто говорит ему: «Оставляй детей, если хочешь, чтобы я уехала».
Он посмотрел на неё внимательно, словно пытаясь найти в ней что-то, что он раньше не замечал. Может быть, он искал слабость. Искал ту Олю, которая плакала, когда он забыл про их годовщину, которая умоляла его не уходить после первой крупной ссоры, которая всегда уступала, всегда шла на компромисс, всегда находила способ сохранить семью. Но той Оли больше не было.
— Я подам на развод, — сказал Дмитрий. — Всё равно подам.
— Подавай. Но детей я не заберу. Так что тебе придётся решать, как жить дальше. Или ты живёшь с нами, или ты находишь какое-то другое решение.
— Какое другое решение?
— Не знаю. Это твоя проблема. Ты её создал.
Он вышел из кухни. Ольга слышала, как он прошёл в комнату, как сказал что-то детям — что-то незначительное, обычное, — как Настя засмеялась в ответ. Потом входная дверь открылась и закрылась. Он ушёл.
Котлеты на сковородке остыли. Она смотрела на них и думала о том, что надо кормить детей, укладывать спать и делать вид, что всё в порядке. А еще надо успеть проверить уроки у Насти, и выслушать её рассказ о том, что сегодня было в школе, и ответить на миллион вопросов, и улыбнуться, когда она покажет свой рисунок. И всё это надо будет делать, потому что дети не виноваты. Они не знали, чтобы их отец нашёл любовь всей своей жизни.
Она достала телефон и набрала номер подруги — Лены, которая жила в двух остановках отсюда, в маленькой квартире с кошкой.
— Лена, привет. Можно я к тебе на пару дней?
— Конечно. Что случилось?
— Потом расскажу. Ты дома?
— Дома. Приходи.
Ольга положила трубку. Потом посмотрела на котлеты и подумала: «Значит, так. Значит, вот как это бывает». Она не плакала. Она не могла плакать. Внутри было слишком много всего — слишком много злости, слишком много обиды — и для слёз там просто не осталось места.
Она собрала вещи быстро, без раздумий, просто кинула в сумку то, что первое попалось под руку: джинсы, свитер, футболку, зарядку для телефона. Потом зашла в комнату к детям.
— Настя, Тёма, я уеду на пару дней. Папа придёт, он с вами побудет.
— А куда ты? — спросила Настя, оторвавшись от раскраски.
— Мне надо по делам. Я вернусь.
— А папа сказал, что он уходит, — сказала Настя спокойно, и Ольга вздрогнула. — Он говорил по телефону. Сказал, что скоро мы будем жить отдельно.
Ольга присела на корточки перед дочерью. Посмотрела ей в глаза — серые, как у отца, внимательные, взрослые не по возрасту.
— Настя, всё будет хорошо. Слышишь? Что бы ни случилось, всё будет хорошо.
— Ты уезжаешь из-за папы?
— Я уезжаю, потому что мне нужно немного времени. Но я вернусь. Обязательно вернусь. Я вас не оставлю никогда.
Настя кивнула. Она была умная девочка, слишком умная для своих семи лет, и Ольга знала, что она понимает больше, чем следовало бы. И от этого было ещё тяжелее.
Тёма ничего не спросил. Он просто смотрел на неё своими огромными глазами, в которых было столько доверия, что Ольга чуть не заплакала. Но она сдержалась.
Она вышла из квартиры, спустилась по лестнице, села в машину, которая постоянно ломалась и которую она всё равно любила, потому что это была её машина, её свобода, её возможность не зависеть от мужа. Завела двигатель, поехала к Лене.
Лена жила в девятиэтажке, на четвёртом этаже, и её квартира была завалена книгами, журналами, чашками и кошачьими игрушками. Лена открыла дверь, посмотрела на Ольгу и сразу всё поняла.
— Заходи, — сказала она. — Чай будешь?
— Буду.
Они сели на кухне. Лена налила чай — крепкий, сладкий, с молоком, как Ольга любила. Поставила перед ней чашку, села напротив и стала ждать.
— Он разводится со мной, — сказала Ольга. — Нашёл другую. Любовь всей жизни.
Лена не ахнула, не всплеснула руками, не начала причитать. Она просто кивнула, как будто ждала чего-то подобного.
— Давно?
— Не знаю. Наверное, давно. Я чувствовала, но думала, что обойдётся.
— И что теперь?
— Теперь он хочет, чтобы мы с детьми уехали. К маме в деревню. Освободили квартиру.
— А ты?
— А я сказала, что уеду. Но дети останутся с ним.
Лена подняла брови.
— Ты серьёзно?
— Нет. Я не собираюсь оставлять детей. Я просто хочу его напугать. Пусть подумает, каково это — остаться с ними одному. Пусть поймёт, что это не так просто, как он думает.
— Думаешь, он испугается?
— Уже испугался. Он не ожидал такого. Он думал, что я буду плакать, умолять.
Лена посмотрела на Ольгу внимательно, серьёзно, как умела смотреть только она.
— А если он не позвонит?
— Позвонит. Куда он денется. Он не умеет с ними обращаться. Он даже не знает, что Тёма не ест суп, если в нём лук. Он не знает, что Настя боится грозы и что ей надо оставлять свет в коридоре. Он вообще ничего не знает. Он всегда был на работе, а я была с ними. Он не справится.
— А если справится?
— Не справится. Я его знаю. Он не выдержит и двух дней.
Ольга сказала это уверенно, и она действительно верила в то, что говорила. Она знала своего мужа. Знала, что он не умеет готовить ничего сложнее яичницы, что он не переносит детского плача, что он паникует, когда Тёмка начинает кашлять. Она знала, что он позвонит. Может быть, не сегодня, не завтра, но он позвонит, и тогда она вернётся, и они поговорят. Может быть, всё ещё можно будет исправить.
Но она ошибалась.
—
Дмитрий вернулся домой через два часа. Он не знал, куда ездил — просто катался по городу, пытаясь привести мысли в порядок. В голове было пусто и гулко, как в пустом вагоне метро. Он думал о том, что Ольга не права, что она не может так с ним поступать, что это шантаж и манипуляция, что она просто хочет его наказать. Но где-то в глубине, там, где было честно, он знал, что она права. Он поступил нечестно.
Дети уже спали. Дмитрий прошёл в комнату, посмотрел на них.
Он не хотел быть отцом. Не в том смысле, что он не любил детей — любил, конечно, любил, но как-то отстранённо, как любят что-то, что находится где-то рядом, но не является частью тебя самого. Он никогда не менял подгузники — этим занималась Оля. Он никогда не вставал ночью к Тёмке — Ольга говорила: «Ты работаешь, тебе надо выспаться». Он никогда не водил Настю к врачу — Оля брала отгулы. Он был отцом по праздникам, по выходным, по настроению. А теперь Ольга говорила: «Забирай детей». И он понимал, что не может.
Он достал телефон и позвонил Марине.
Марина была любовь всей его жизни. Так он говорил Оле, так говорил себе, так говорил Марине. Она была моложе его на десять лет, работала в кафе, которое он посещал каждый день перед работой, и улыбалась ему так, как Оля уже давно не улыбалась. Она была лёгкая, весёлая, беззаботная. Она не говорила о детях, о счетах, о том, что надо купить новый унитаз, потому что старый потёк. Она говорила о путешествиях, о фильмах, о музыке, о том, как здорово было бы уехать куда-нибудь вдвоём, на море, и лежать на пляже, и ни о чём не думать.
— Марина, — сказал он, когда она взяла трубку. — У меня проблемы.
— Что случилось?
— Оля не хочет уезжать с детьми. Говорит, что оставит их мне.
Марина помолчала.
— В каком смысле оставит?
— В прямом. Говорит, что уедет к матери, а дети останутся со мной. Потому что здесь садик и школа, а в деревне ничего нет.
— Это шантаж.
— Я знаю. Но она говорит, что не заберёт их. И я не знаю, что делать.
Марина молчала дольше, чем следовало. Дмитрий слышал, как она дышит, и это молчание было тревожным, как перед грозой.
— Дима, — сказала она наконец, — я не готова к этому.
— К чему?
— К детям. Я не готова быть матерью. Я вообще не думала, что у нас будет… такое. Ты говорил, что разведёшься, что всё уладишь, что дети останутся с ней. Ты не говорил, что они будут с тобой.
— Я не знал. Я не думал, что она так поступит.
— А что ты вообще думал? — В голосе Марины появились нотки, которых он раньше не слышал — резкие, раздражённые. — Ты думал, что просто разведёшься, и мы будем жить вместе, и всё будет легко и просто?
— Марина, подожди…
— Я не собираюсь подтирать сопли твоим детишкам. Я вообще не рассчитывала на такое. Ты говорил, что они останутся с матерью. Ты обещал. Это твои дети, твоя проблема. Я тут ни при чём.
Ди закрыл глаза. Он стоял в коридоре своей квартиры, слышал, как Тёмка во сне что-то бормочет, как Настя переворачивается в кровати, и понимал, что всё рушится. Всё, что он строил в уме — эта красивая, лёгкая, беззаботная жизнь с Мариной, — рушилось, потому что дети оказались не абстрактным понятием, а реальностью. Реальностью, от которой нельзя отмахнуться.
— Что ты предлагаешь? — спросил он тихо.
— Не знаю. Ты решай.
— Ты не хочешь мне помочь?
— Я не могу тебе помочь. Понимаешь? Я не хочу детей. Ни твоих, ни чьих-либо ещё. Я хотела тебя, а не твою семью.
Она сказала это, и Дмитрий понял, что всё кончено. Может быть, не сейчас, может быть, они ещё будут встречаться, ещё будут говорить о любви, ещё будут строить планы, но что-то сломалось. Что-то важное. То, на чём держались его иллюзии.
— Я перезвоню, — сказал он и отключился.
Он стоял в коридоре, и в голове у него было пусто. Он не знал, что делать. Он не знал, как быть. Он не знал, куда идти. Он просто стоял, и время шло, и ничего не менялось.
Он не спал всю ночь. Лежал и думал. Утром, когда Настя встала, он сделал ей бутерброд.
Тёму он отвёл в садик. Тёмка капризничал, не хотел идти, говорил, что хочет к маме. Дмитрий не знал, что сказать. Он просто взял его за руку и повёл, и Тёмка шёл, спотыкаясь, и смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде было столько непонимания, что Дмитрий чувствовал себя предателем.
Позже позвонила Марина. Она была спокойна, деловита, как будто говорила о чём-то обыденном, о том, что надо купить хлеб или заплатить за интернет.
— Я подумала, — сказала она. — Есть выход.
— Какой?
— Отдай их в детдом.
Дмитрий замер.
— Что?
— В детдом. Ты не можешь их оставить, она не хочет их брать. Значит, детдом. Там о них позаботятся. Там есть воспитатели, учителя, врачи. Им будет даже лучше, чем с тобой.
— Ты с ума сошла.
— Я не сошла. Я просто думаю логически. Ты не готов быть отцом, она не готова быть матерью. Дети страдают. А в детдоме им будет хорошо.
— Марина, это мои дети. Я не могу просто…
— А что ты можешь? — В её голосе появилась злость. — Ты можешь с ними жить? Ты можешь их кормить, одевать, водить в школу, делать с ними уроки? Ты можешь? Нет! Ты не можешь.
Дмитрий молчал. Он слушал её голос и понимал, что она права. Что он не готов. Что он не знает, как быть отцом. Что он никогда не был отцом — он был просто мужчиной, который жил в одной квартире с детьми и иногда играл с ними в выходные.
— Я не могу, — сказал он. — Это слишком.
— Тогда решай. Или детдом, или мы расстаемся. Выбирай.
Она положила трубку. Дмитрий остался один — с детьми, которые спали в своих комнатах, с телефоном в руке, с мыслью, которая сверлила мозг: «Детдом. Детдом. Детдом».
Он не спал вторую ночь подряд. Утром он позвонил в опеку. Не для того, чтобы отдать детей — он ещё не решил, — а для того, чтобы узнать, как это делается. Ему ответили, что нужно написать заявление, что детей поместят в учреждение, что это можно сделать, если родители не могут их содержать. Он слушал и кивал, как будто это было обычное дело, как будто он спрашивал о том, как оформить страховку на машину.
Он не сказал Оле. Он вообще никому не сказал. Но через два дня, когда он в очередной раз не смог найти Тёмке сменную обувь, когда Настя сказала, что у неё не сделаны уроки, потому что он не помог, когда он понял, что не может больше. Не может готовить, не может убирать, не может быть ответственным за двух маленьких людей. Он позвонил в опеку снова и сказал, что готов. Он не думал, что опека сразу же свяжется с матерью детей.
—
Ольга вбежала в квартиру, не снимая обуви, не закрывая дверь. Дмитрий сидел в зале, с бумагами в руках. Он поднял голову, когда она вошла.
— Ты что делаешь? — закричала она. — Ты что, с ума сошёл?
— Оля…
— Ты собираешься отдать своих детей в детдом? Ты вообще понимаешь, что это такое?
— Я не могу их оставить. Ты сама сказала, что не заберёшь их.
— Я не заберу?! — Она подошла к нему вплотную, и он отшатнулся. — Я сказала это, чтобы тебя напугать! Чтобы ты понял, что это такое! А ты… ты…
Она не могла говорить. Горло сжалось, и слова закончились. Она смотрела на на человека, которого когда-то любила, с которым прожила двенадцать лет, и не узнавала. Это был не Дима. Это был кто-то другой. Кто-то, кто мог взять и отдать своих детей в детдом, потому что ему тяжело.
— Где они? — спросила она.
— Настя в школе. Тёмка в садике.
— Я забираю их.
— Ольга, подожди…
— Нет. Я забираю их. Я сказала это, потому что думала, что ты человек. А ты не человек. Ты… — Она не нашла слова. — Ты просто ничтожество.
Она вышла из квартиры. Поехала в школу, забрала Настю, потом в садик, забрала Тёмку.
Она привезла детей к Лене, потом села на кухне и заплакала. Она плакала о детях. О Насте, которая была слишком умной для своих семи лет. О Тёмке, который не понимал, что происходит. О том, что их отец хотел от них избавиться.
Лена сидела рядом и молчала. Она не говорила «всё будет хорошо», потому что не знала, будет ли. Она просто была рядом.
—
На следующий день Оля снова поехала к мужу. Она хотела поговорить, понять
Они сели на кухне. Той самой кухне, где раньше пили кофе и строили планы. Где Ольга готовила котлеты, которые он любил. Где они ссорились и мирились, смеялись и плакали, жили.
— Зачем? — спросила Ольга. — Зачем ты хотел это сделать?
— Я не знаю.
— Ты не знаешь? Ты хотел отдать своих детей в детдом, и ты не знаешь?
— Я не хотел, — сказал он. — Я просто не знал, что делать. Марина сказала…
— Марина? — Ольга усмехнулась. — Это она предложила?
— Да.
— И ты послушал?
— Я не знал, что делать.
— Ты должен был подумать о детях. Не о Марине, не о себе. О детях.
— Я знаю. Я всё знаю. Я просто…
Он замолчал. И Ольга поняла, что он не может объяснить. Что нет слов, которые могли бы объяснить то, что он сделал.
— Что теперь? — спросила она.
— Я не знаю.
— Ты хочешь развода?
— Хочу.
— Хорошо. Будешь платить алименты. Ты будешь их видеть, если захочешь. Но если они когда нибудь узнают о том, что ты собирался сделать, я уничтожу тебя. Ты понял?
Он кивнул.
— Я подам на развод сама. Мы будем жить у Лены, пока я не найду жильё. Я не смогу тебя простить, за такой поступок, — сказала она. — Но дети… они не виноваты. И они тебя любят. Так что не заставляй меня жалеть о том, что я разрешаю тебе с ними видеться.
Она вышла из квартиры. Спустилась по лестнице, села в машину. Завела двигатель и поехала к детям.
