Дуся уже не плакала. Слезы просто кончились, высохли, как высыхает ручей, что еще вчера бурлил и пенился, а сегодня только мокрое русло да серые камни на дне. Она сидела на лежанке возле печки, прижав к себе обоих братьев, и смотрела на пустую тарелку, стоявшую посреди стола.
Младший, Петька, четырех лет от роду, уткнулся носом ей в бок и сопел, время от времени дергая ногой, будто бежал куда-то во сне. Старший, Гришка, семи лет, лежал тихо, только пальцы его, худые и холодные, цеплялись за рукав Дусиной кофты, той самой, что мама связала ей еще до войны, из овечьей шерсти, серой и колючей.
За окном выла метель. Снег шел уже третьи сутки, завалил двор, засыпал поленницу, придавил крышу сарая. Ветер бился в стекло, точно просился внутрь.
— Дусь, — прошептал Гришка, — а завтра будет нормальная еда?
Девочка вздрогнула. Вот уже неделю она слышала этот вопрос каждый вечер, и каждый вечер отвечала одно и то же:
— Будет, Гришенька. Обязательно будет. Вот поспите, а утром… утром что-нибудь придумаем.
Она и сама не верила в свои слова. Запасы кончились. Мука вся вышла, последнюю горсть крупы она вчера бросила в воду, чтобы сварить хоть какой-то суп. Оставалась только надежда. Но надежда не еда, ее на хлеб не намажешь и в щи не положишь.
Мама лежала на кровати у окна. Худая, бледная, с запавшими глазами, она была похожа на птицу, которая вот-вот улетит. Она почти не вставала, силы кончились еще в декабре. Дуся поила ее отваром из трав, но ничего не помогало. Мама таяла на глазах, как свечка.
— Мам, — сказала Дуся тихо, подойдя к кровати. — Ты бы поела. Там супа немного осталось. Немного, но…
— Не хочу, доченька, — ответила мама слабым голосом. — Отдай мальчикам. Им нужнее.
— Мам, ну хоть ложечку. Ну пожалуйста.
— Дуся, — мама посмотрела на нее, и в глазах ее была тоска. — Дуся, я знаю, что ты стараешься. Ты у меня умница. Но ты должна понять… Я не поправлюсь. И ты это знаешь.
— Не говори так! — Дуся сжала кулаки. — Не говори! Ты поправишься! Мы доживем до весны, и все будет хорошо! Папа вернется с фронта, и…
— Папа, — мама закрыла глаза. — Папа, дай Бог, живой. Только не дождусь я его. Чувствую я.
— Мам, не надо…
— Иди, доченька. Иди к братьям. И… присмотри за ними.
Дуся вышла из комнаты, прислонилась к стене и зажала рот рукой, чтобы не закричать.
***
Война началась, когда Дусе было десять. Она помнила, как провожали отца — крепкого мужика, сорока двух лет, охотника от Бога. В деревне его уважали. Отец всегда говорил: «Лес накормит, ежели с умом подойти». И лес кормил. Семья никогда не голодала. Мясо было всегда: соленое, вяленое, копченое. Мама умела его готовить так, что пальчики оближешь.
Отец ушел на фронт в июле сорок первого. Обнял Дусю, поцеловал в макушку, сказал:
— Ты теперь старшая, дочка. Береги маму и братьев. Я вернусь. Обязательно вернусь.
И ушел. Сначала приходили письма, написанные карандашом на клочках бумаги. «Жив, здоров, бью фашистов. Скучаю. Целую всех». Потом письма стали реже.
В деревню начали приходить похоронки. На дядю Ваню, соседа. Потом еще одна, на дядьку Егора. Потом еще и еще. Деревня плакала.
И письма от отца кончились совсем. Дуся каждый день, спрашивала у почтальонки тетки Насти:
— Теть Насть, а нам письма нет?
— Нет, Дусенька. Нету.
— А может, потерялось?
— Может, и потерялось. Ты жди. Жди, дочка.
Они ждали. Мама молилась по вечерам, стоя перед иконой, которую достала откуда-то с чердака. Дуся не молилась просто думала: «Папа, возвращайся. Пожалуйста, возвращайся».
Но папа не возвращался.
Корова пала. Белка — рыжая, с белым пятном на лбу, добрая и ласковая, она давала столько молока, что хватало и на кашу, и на масло, и на творог. Дуся любила ее доить — садилась на низкую скамеечку, прижималась лбом к теплому боку и слушала, как струйки молока звенят о ведро. Это был самый спокойный звук на свете.
Белка заболела внезапно. Сначала просто стала вялой, потом слегла. Мама ходила вокруг нее, качала головой, что-то шептала, гладила по морде, но ничего не помогало. Через неделю корова умерла. Мама стояла над ней, опустив руки, и молчала. Долго молчала. А потом сказала:
— Ничего, дочка. Проживем. Лес рядом, картошка есть. Не пропадем.
И они не пропали бы. Если бы не зима.
Зима сорок второго выдалась лютой. Морозы стояли такие, что птицы падали на лету, а снег скрипел под ногами, как битое стекло. Деревня голодала. Все голодали. Люди ели лебеду, кору, гнилую картошку, которую находили в мерзлой земле. Кто-то умирал.
Мама слегла. Сначала кашляла, начала задыхаться и слегла. Жар, бред, какие-то страшные слова по ночам. Дуся поила ее отваром из трав, но ничего не помогало. Соседка тетка Марфа приходила, качала головой, говорила:
— В больницу бы ее, да где ж ее взять, больницу-то? В городе, за сто верст. А дороги нет.
Мама почти не ела, отдавала свою еду мальчикам. Как Дуся ни уговаривала, как ни просила, мама была непреклонна:
— Я свое пожила. Отдай им.
Дуся не могла смотреть на это. Она выходила в сени, садилась на холодный пол и сидела, обхватив колени руками. Думала о папе, о том, что если бы он был здесь, все было бы иначе. Он бы нашел еду и спас маму.
Но папы не было.
Мама умерла тихо, во сне. Дуся проснулась утром, подошла к ее постели, а она уже холодная. На лице застыло что-то похожее на улыбку. Будто она увидела что-то хорошее там, куда ушла.
Дуся закричала:
— Мальчики. Вставайте. Мама… мама ушла.
Петька не понял. Он спрашивал:
— А когда она вернется?
Гришка понял. Он был умный мальчик, понимал больше, чем говорил. Он обнял Петьку и сказал:
— Никогда, Петька. Никогда не вернется.
Хоронили всем миром. Соседи — тетка Марфа, дядька Николай, еще несколько женщин — пришли, выкопали могилу на деревенском погосте, рядом с другими. Дуся стояла, держа за руки братьев, и смотрела, как комья мерзлой земли падают на гроб.
После похорон тетка Марфа осталась на ночь. Посидели за столом, помянули маму, потом Марфа сказала:
— Дуся, ты держись. Ежели что, приходи. Поможем, чем сможем.
— Спасибо, теть Марф, — ответила Дуся. — Мы справимся.
Она не знала тогда, что «справимся» — это слово из другого мира. Мира, где есть еда, тепло и взрослые, которые решают проблемы. В ее мире этого не было. Был только холод, голод и два маленьких брата, за которых она отвечала головой.
Кот сидел на печке. Большой, серый, с белой грудкой и желтыми глазами, он был похож на маленького волка. Звали его просто Кот, потому что в деревне не принято было давать кошкам имена. Кошка, она и есть кошка, что ее называть?
Сибирские коты не чета городским, изнеженным созданиям, что спят на подушках и едят из блюдец. Эти настоящие охотники, суровые и самостоятельные. Они и крыс ловят, и мышей, и на зайца могут пойти, если голод прижмет.
В деревнях не принято кормить кошек. Хорошо если молочка хозяйка плеснет малость. Кот должен сам себе пропитание добывать. Но кормилицы коровки не стало, и кот не просил больше ничего. Он просто уходил в лес и возвращался сытый. Или пропадал на день-два, а потом приходил, довольный, облизывался.
Кот исчез в начале января. Дуся заметила это не сразу, он часто уходил на охоту, пропадал по нескольку дней. Но на этот раз его не было долго. Неделю. Дуся уже думала, что он не вернется. Может, ушел в лес и замерз, может, его поймали собаки, может, просто нашел себе новый дом, где кормят.
— Дусь, а где Кот? — спросил как-то Петька, глядя на пустую печку.
— Не знаю, Петенька. Может, вернется.
Кот вернулся. Дуся как раз топила печь, когда услышала за дверью какое-то шуршание и тихое мяуканье. Она бросилась к двери, распахнула ее, и замерла.
На крыльце сидел Кот. Худой, облезлый, с обмороженным ухом. А в зубах у него был заяц. Небольшой, но настоящий заяц. Кот положил его на крыльцо и посмотрел на Дусю своими желтыми глазами. Мол, вот. Ешьте.
Дуся схватила зайца, прижала к груди и разрыдалась. Она плакала и смеялась одновременно, гладила кота по голове, шептала:
— Спасибо, спасибо тебе, хороший мой, спасибо…
Кот терпел, не вырывался. Только щурился, когда она чесала его за ухом.
В тот вечер они ели мясо. Настоящее мясо, вареное, с солью. Братья ели молча, но глаза у них блестели. Петька даже облизнул пальцы.
— Дусь, — сказал Гришка, — а это Кот принес?
— Кот, Гришенька. Кот.
— Вот это да… Я и не знал, что коты зайцев ловят.
— Сибирские ловят. Это особенные коты.
Гришка посмотрел на Кота, который сидел возле печки и вылизывал лапу, и сказал:
— Спасибо, Кот. Ты настоящий друг.
Кот продолжил вылизываться. Но Дусе показалось, что он понял.
С этого дня все изменилось. Кот начал охотиться всерьез. Каждое утро он уходил в лес. Иногда возвращался к вечеру, иногда пропадал на день-два, но всегда приносил что-то. Зайца, куропатку, белку, даже крысу, но крысу Дуся готовить не стала, выбросила.
Кот приносил добычу на крыльцо и громко мяукал, звал Дусю. Она выходила, забирала подарок, благодарила кота — гладила по голове, чесала за ухом, говорила ласковые слова. Кот слушал, щурился, а потом уходил спать на печку. Он был невероятно горд собой, это было видно по тому, как он держал хвост, как шел, глядя на всех свысока.
— Дусь, а Кот нас не бросит? — спросил как-то Петька, уплетая жареную куропатку.
— Не бросит, Петенька. Он теперь наш кормилец.
— Как папа?
Дуся вздрогнула. Но ответила:
— Как папа. Только маленький и пушистый.
Петька засмеялся в первый раз за месяц. Дуся посмотрела на него и почувствовала, как что-то теплое разливается в груди. Может, это была надежда, или просто сытость. Но она была благодарна Коту.
Февраль был самым тяжелым месяцем. Морозы усилились, снег завалил деревню так, что избы стали похожи на сугробы. Дров почти не осталось, Дуся разобрала забор. Топила только раз в день, чтобы сварить еду. Остальное время они сидели на печке, укрывшись всем, что было.
Кот уходил в лес каждый день. Иногда возвращался ни с чем, и тогда садился на печку и смотрел на Дусю виноватыми глазами. Она гладила его и говорила:
— Ничего, ничего. Завтра повезет.
И везло. Кот приносил то зайца, то куропатку, то какую-то странную птицу, которую Дуся не могла опознать. Она готовила, кормила братьев, а сама ела мало, говорила, что не хочет. Братья верили. Дети всегда верят тем, кто старше, даже если старшей сестре всего двенадцать лет.
Однажды Кот не вернулся. День прошел, два, три. Дуся начала волноваться. Она выходила на крыльцо, вглядывалась в белую мглу, звала:
— Кот! Кот! Иди сюда!
Но лес молчал. Только ветер выл, только снег падал.
На четвертый день Дуся нашла в себе силы пойти в лес. Она оставила братьев дома и пошла.
Лес был страшный. Мертвый, белый, тихий. Снег был по пояс, идти было тяжело. Дуся проваливалась, вылезала, снова проваливалась. Она шла и звала:
— Кот! Кот!
Никто не отзывался.
Она нашла его на опушке. Кот лежал в снегу и не двигался. Рядом с ним лежал большой, белый заяц с длинными ушами. Кот поймал его, но не смог донести. Слишком устал, замерз.
Дуся бросилась к нему, схватила на руки. Кот был живой, она почувствовала, как под пальцами бьется сердце.
— Глупый ты, — прошептала она, прижимая его к груди. — Глупый, глупый Кот. Зачем ты так?
Кот открыл глаза, посмотрел на нее и слабо мяукнул. Мол, я старался.
Дуся несла его домой на руках. Зайца на плече. Тяжело было, но она шла. Шла и плакала.
Кот поправился. Дуся выхаживала его, как могла — грела на печке, поила теплым бульоном, укрывала старым одеялом. Он лежал, смотрел на нее желтыми глазами и мурлыкал.
— Дусь, — сказал Гришка, — а Кот выздоровеет?
— Выздоровеет, Гришенька. Обязательно выздоровеет.
Кот встал через неделю. Потянулся, зевнул и снова ушел в лес. Дуся не стала его останавливать. Она знала, что он не может иначе. Он охотник.
Март принес тепло. Снег начал таять, побежали ручьи, запели птицы. Деревня ожила, люди выходили из домов, щурились на солнце, улыбались. Зима кончилась.
Дуся стояла на крыльце и смотрела, как братья играют. Кот сидел рядом, на перилах, и щурился на солнце. Он был худой, облезлый, с обмороженным ухом, но гордый. Он спас их от голодной смерти. Он был героем.
— Спасибо, — сказала Дуся тихо. — Спасибо тебе, Кот.
Пришла тетка Марфа. Принесла немного крупы. Дуся взяла, поблагодарила.
— Дусь, — сказала Марфа, — а ты знаешь, что про вас в деревне говорят?
— Что?
— Говорят, что вас кот спас. Что он тебе зайцев носил, куропаток. Правда это?
Дуся посмотрела на кота и сказала:
— Правда.
— Вот это да… — Марфа покачала головой. — Вот это кот. Вот это я понимаю…
— Он не просто кот, — сказала Дуся. — Он наш друг.
Летом пришло письмо. Однажды тетка Настя, почтальонка, протянула ей конверт:
— Дуся! Тебе! С фронта!
Дуся схватила конверт, руки тряслись. Она боялась открывать, а вдруг это похоронка? Вдруг папа погиб? Но она открыла и прочитала.
«Здравствуйте, мои дорогие! Жив я, здоров. Был ранен, лежал в госпитале, но теперь снова в строю. Скоро победа, чувствую. Скоро вернусь домой. Как вы там? Целую всех. Ваш папа».
Дуся читала и плакала.
Она не знала, как написать ему, что мамы больше нет. Что они выжили только благодаря коту. Что зима была страшная, но они справились. Она села за стол, взяла карандаш и написала:
«Здравствуй, папа! Мы живы, здоровы. Мама… мама умерла зимой. Мы похоронили ее на погосте, рядом с бабушкой. Но ты не волнуйся, мы справились. Кот нам помогал, он носил нам зайцев и куропаток. Мы выжили. Ждем тебя. Возвращайся скорее. Твоя Дуся».
Она отправила письмо и стала ждать. Каждый день ходила на почту, спрашивала:
— Теть Насть, а мне письма нет?
— Нет, Дусенька. Нету.
— А может, потерялось?
— Может, и потерялось. Ты жди. Жди, дочка.
Она ждала. И дождалась.
Папа вернулся осенью сорок четвертого. Дуся увидела его издалека — худого, с палочкой. Она бросилась к нему, обняла, прижалась к груди.
— Папа, папа, папочка…
— Тише, дочка, тише. Я здесь. Я вернулся.
Он обнимал ее, гладил по голове, и плакал. Мужчины тоже плачут.
Потом он увидел братьев — Петьку и Гришку. Они выросли, повзрослели, но остались такими же худыми и бледными. Папа обнял их, прижал к себе и сказал:
— Ну что, мужики, выжили?
— Выжили, папа, — ответил Гришка. — Нас Кот спас.
Папа посмотрел на кота, который сидел на печке и вылизывал лапу. Потом подошел, погладил его и сказал:
— Спасибо, брат. Спасибо тебе.
Кот посмотрел на него, моргнул и замурлыкал. Громко, раскатисто. Мол, не за что.
Жизнь наладилась. Папа снова начал охотиться, и в доме появилась еда. Дуся больше не голодала. Но она никогда не забывала ту зиму. Ту страшную зиму сорок третьего года, когда кот спас их от голодной смерти.
Кот прожил долгую жизнь. Он умер от старости. Дуся похоронила его в саду, под яблоней, и поставила маленький крестик.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе, Кот. За все.
***
Я слушала эту историю, сидя на коленях у бабушки Дуси. Мне было шесть лет, и я не совсем понимала, о чем она говорит. Но я видела, как блестят ее глаза, как дрожит голос, как она гладит кота, который спал рядом на кресле.
— Бабушка, — спросила я, — а это правда было?
— Правда, внученька. Правда. Это было в войну. Тогда многие умерли от голода. Но мы выжили. Нас Кот спас.
— А Кот был хороший?
— Очень хороший. Самый лучший кот на свете.
Я посмотрела на нашего рыжего, ленивого, толстого кота. Он спал, свернувшись клубком. Я погладила его и сказала:
— Ты тоже хороший. Но ты не такой, как тот Кот. Тот был герой.
Бабушка засмеялась и прижала меня к себе.
***
Дуся уже не плакала. Слезы кончились, когда они с братом при помощи соседей хоронили маму. Но потом она плакала снова — когда хоронила кота, который спас их от голодной смерти.
И она знала — пока она жива, пока живы ее братья, пока живы ее дети и внуки, — тот кот будет жить. В рассказах, в памяти, в сердцах.
