— Не туда, Лариса. Я же сказала, нарезку ставим на длинное блюдо, а не на эту тарелку.
— Валентина Петровна, длинное блюдо занято сыром.
— Так убери сыр на маленькую. Надо думать, а не стоять с открытым ртом. Правильно надо, как у людей.
Лариса взяла тарелку с нарезкой двумя руками. Колбаса, ветчина, копчёная грудинка, всё уложено веером, по кругу, как она любила. Она постояла секунду, глядя на этот веер, и переставила тарелку на край стола.
— Вот. Теперь ближе к окну.
— Не к окну. Виктор сядет там, ему дует. Ты что, не знаешь, что ему дует?
— Знаю.
— Тогда зачем ставишь?
Лариса ничего не ответила. Она вытерла руки о полотенце, повешенное на дверцу духовки, и посмотрела на часы над холодильником. Без двадцати пять. Гости к пяти. Ольга с Андреем всегда приходили минута в минуту, а Виктор обещал быть к четырём и до сих пор не появился.
— А салат ты как режешь? — Валентина Петровна заглянула в миску. — Крупно. Кубики должны быть одинаковые, мелкие. Так положено. У меня в доме всегда резали мелко.
— Я режу так двадцать семь лет.
— Вот и видно, что двадцать семь лет режешь неправильно.
Нож в руке Ларисы на миг замер. Потом снова пошёл по огурцу. Ровно, спокойно, кружок за кружком.
Она не сорвалась. Она давно научилась, что срываться нельзя. Если сорвёшься, свекровь скажет Виктору, что жена нервная, что с ней невозможно, а Виктор вздохнёт и скажет, что мама права, надо быть мягче. Так было всегда.
— Хлеб порежь тоньше, — сказала Валентина Петровна и села на табурет у окна. — И достань хрусталь. Не тот, что в серванте внизу, а верхний. Юбилей всё-таки. Пятьдесят пять лет мужику. Не каждый день.
— Достану.
— Сына надо уважать. Он у меня один. Добытчик. Всё в дом, всё в семью.
Лариса промолчала. Она поставила нож на доску, вытерла ладони и пошла в комнату за хрусталём.
Квартира на улице Мичурина была двухкомнатная, на третьем этаже, с балконом, на который выходили окна кухни. Мебель стояла та же, что и десять лет назад. Сервант, диван, тумбочка с телевизором. Только шкаф в спальне наполовину опустел. Вещей Ларисы там уже не было.
Она открыла сервант. Хрустальные рюмки были на месте, тонкие, с гранёными ножками. Их подарили на свадьбу, давно, ещё в девяносто девятом. Она достала шесть штук, потом вспомнила про Валентину Петровну и достала седьмую.
Руки не дрожали. Лариса отметила это и удивилась. Она думала, что будут дрожать.
В прихожей щёлкнул замок.
— Мам! Лариса! Я дома!
Голос Виктора звучал громко, бодро, с той особой ноткой, которую Лариса за годы научилась узнавать. Так он говорил, когда хотел, чтобы все видели, какой он довольный и удачливый.
Она вышла с рюмками в руках. Виктор стоял в прихожей, стряхивал с куртки капли, и в другой руке держал длинный чёрный чехол.
— А вот и именинник, — Валентина Петровна уже была рядом, вытирала руки о фартук. — Витенька, сыночек, с днём рождения. Ну-ка дай я тебя поцелую.
— Мам, ну потом. Я с обновкой.
Он поставил чехол на тумбочку и расстегнул молнию. Внутри лежало удилище, тёмное, блестящее, с рукоятью, обтянутой тонкой кожей.
— Углеволокно, — сказал Виктор с придыханием. — «Речной ветер». Последняя модель. В «Тверском рыбаке» одна такая была, я успел.
— Красивая, — сказала Валентина Петровна и посмотрела на Ларису. — Видишь, какой муж. Сам себе подарок сделал. Значит, может себе позволить.
— Сколько стоит? — спросила Лариса.
— Да какая разница. — Виктор махнул рукой. — Так, недорого. Для хорошей рыбалки хорошая снасть нужна. Ты же не понимаешь.
— Я спросила, сколько.
— Лариса, — Валентина Петровна повысила голос. — Что за допросы в день рождения? Человек радуется.
Лариса кивнула. Она поставила рюмки на тумбочку рядом с удилищем и заметила, что чёрный чехол стоит прямо на кружевной салфетке, которую вязала ещё её тётя Клавдия. Она осторожно вытащила салфетку из-под чехла и сложила вчетверо.
Сорок две тысячи. Она знала цену. Видела чек в кармане его куртки три недели назад. Тогда же увидела и остальное.
— Иди умойся, — сказала она. — Гости скоро.
— Ты какая-то сегодня странная, — Виктор глянул на неё и отвёл глаза. — Всё нормально?
— Всё хорошо.
— Ну вот и хорошо.
Он ушёл в ванную, насвистывая. Лариса вернулась на кухню, встала у раковины и открыла воду. Холодная струя била в ладони. Она держала руки под водой, пока пальцы не онемели.
Всё началось в марте. Обычный вторник, серый, слякотный. Виктор оставил куртку на вешалке, а Лариса понесла её в чистку, потому что на рукаве было пятно. Карманы она проверила по привычке. Там были чеки, ключи от гаража, которого у них не было, и сложенный вчетверо лист.
Она развернула его и прочитала. Потом прочитала снова.
Банк «Волжский кредит». Уведомление о просрочке. Сумма основного долга триста двенадцать тысяч. Рядом второй лист, с другой печатью. Микрозайм «Быстрые деньги». Восемьдесят девять тысяч, с пометкой, что проценты растут.
Она села прямо на пуфик в прихожей, с курткой на коленях. Сидела долго, слушала, как в подъезде хлопает дверь лифта.
В тот вечер она ничего не сказала. Приготовила ужин, разогрела котлеты, поставила чай. Виктор рассказывал про начальника, который опять придирался. Лариса кивала.
А через два дня позвонили из банка. Женский голос, вежливый, усталый. Спросили Виктора Петровича. Лариса ответила, что его нет, и попросила передать. Женщина помолчала и сказала: «Вы супруга? Тогда, может, вы сообщите ему, что у нас образовалась задолженность по двум картам и по кредиту наличными».
— По двум картам? — переспросила Лариса.
— По трём, если считать ту, что в другом отделении.
Лариса поблагодарила и положила трубку. Потом достала из ящика письменного стола старую папку, в которой хранились все документы семьи, и начала считать. Считала до ночи, на калькуляторе, потом на бумаге, потом снова на калькуляторе. Она бухгалтер. Цифры не врут, если их складывать правильно.
К утру у неё получилось около миллиона семисот тысяч. Тогда она ещё не знала, что это только то, что удалось найти.
Вечером она положила перед Виктором лист с итоговой суммой и молча села напротив.
Он смотрел на лист минуту. Потом другую. Лицо у него стало серым, старым, и Лариса вдруг увидела, как он на самом деле выглядит. Не бодрый менеджер с хваткой, а усталый мужчина пятидесяти пяти лет с мешками под глазами.
— Откуда ты это взяла?
— Из твоего кармана.
— Ты лазила по моим карманам?
— Виктор. Сколько?
— Лариса, ты не понимаешь. Это временно. Я всё решу. Там были обстоятельства.
— Какие?
— Ну… Надо было, понимаешь? Телефон новый, старый совсем сдох. Потом на работе нужно было держать марку. Потом эти пруды, я же с мужиками ездил, а там платный вход, и на снасти надо. Я думал, вернусь на плаву, выплачу.
— Три года.
— Что три года?
— Ты три года так живёшь. Здесь даты. С сорок девятого года жизни, с пятьдесят второго.
Он опустил голову.
— Я же для семьи, Лариса. Хотел, чтобы у нас было всё как у людей. Ты бы сама потом сказала спасибо.
— За что?
Он не ответил. Потом сказал тихо, почти шёпотом:
— Только маме не говори. Ей нельзя нервничать. Сердце.
Лариса тогда посмотрела на него долго. На его руки, на пальцы, которыми он мял край скатерти. На эти пальцы, которые двадцать семь лет назад держали её за локоть на вокзале в Твери, когда она вышла из поезда с двумя сумками и не знала, куда идти.
— Не скажу, — ответила она.
И не сказала. Ни матери, ни Ольге, ни подругам. Она молчала три недели, пока не решила, что делать.
Звонок в дверь прозвенел без пяти пять. Лариса вздрогнула и посмотрела на часы.
— Открывай, — сказала Валентина Петровна из комнаты. — Это Оля.
Ольга стояла в дверях с большим пакетом и букетом хризантем, подстриженная, в новом плаще. Рядом с ней Андрей снимал с плеча сумку, рассматривал носки своих ботинок.
— Здравствуй, Лариса, — Ольга поцеловала воздух возле её щеки. — Мама здесь?
— В комнате.
— Мамочка! — Ольга уже шла по коридору. — Мамуля, здравствуй! Как ты, как давление?
Андрей остался в прихожей и протянул Ларисе пакет.
— Тут пирог. Оля пекла. С капустой.
— Спасибо, Андрей. Проходи.
— Я тут пока постою. Обувь сниму.
Он снимал обувь медленно, аккуратно, ставил ботинки носками к стене. Лариса всегда замечала, что он не любит шума. За тридцать лет брака с Ольгой он научился жить тихо.
— Как дорога? — спросила она.
— Нормально. Пробок нет. Хотя на Волоколамском опять ремонт.
— Ремонт везде.
— Это точно.
Он прошёл в комнату, и Лариса услышала, как Валентина Петровна встречает дочь с распростёртыми объятиями. Голос свекрови звенел, помолодел, стал сладким.
— Оленька, красавица моя. Ты смотри, какая худенькая. Ешь плохо?
— Мам, да я нормально ем.
— А Витя уже пришёл, вон, в ванной. Юбиляр. Пятьдесят пять. Ты подумай, время как летит.
Лариса отнесла пирог на кухню. Сняла плёнку, понюхала. Пирог был хороший, с румяной корочкой. Ольга умела печь. Это единственное, что у неё получалось без оглядки на мать.
Она переложила пирог на блюдо и поставила рядом с нарезкой. Потом отступила на шаг и посмотрела на стол. Скатерть белая, льняная, с вышитой каймой. Салфетки сложены конвертиками. Хрусталь блестит. Тарелка с нарезкой на своём месте, веером, и колбаса на ней лежит ровно, как лепестки.
Красиво. Она умела накрывать столы.
Двадцать семь лет она накрывала столы в этой квартире. Для свекрови, для золовки, для соседей, для гостей мужа, для его коллег. И никто ни разу не сказал ей просто «спасибо». Говорили «а салат у тебя суховат» или «в прошлый раз ты лучше готовила».
Первое время она обижалась. Потом привыкла. Потом перестала замечать. А потом однажды, стоя у раковины с грязной посудой, вдруг поняла, что уже давно не чувствует ничего. Ни обиды, ни злости. Только усталость, тупую и тяжёлую, как мокрое пальто.
Тогда она ещё не знала, что усталость тоже можно перерасти.
Гости сели за стол в шесть. Виктор во главе, в синей рубашке, которую Лариса погладила утром. Справа мать, слева Ольга. Андрей рядом с Ольгой, Лариса на краю, у самой кухни, чтобы удобно было вставать.
Валентина Петровна поднялась с рюмкой в руке. Ей всегда наливали компот в хрустальную рюмку, чтобы не выделялась.
— Дорогие мои, — начала она. — Сегодня мы собрались по большому поводу. Моему сыну, моему Витеньке, исполняется пятьдесят пять лет.
— Ура, — тихо сказал Андрей.
— Не перебивай. — Валентина Петровна строго глянула на зятя. — Я хочу сказать, что мой сын всю жизнь работал для семьи. Не пил, не гулял, домой всё приносил. Настоящий добытчик. Таких мужчин сейчас мало. Правильно я говорю?
— Правильно, мам, — сказала Ольга.
— Вот. И я хочу выпить за то, чтобы он и дальше был опорой. Чтобы жена его ценила, потому что не каждой такой муж достаётся.
Все посмотрели на Ларису. Она подняла рюмку и кивнула.
— За Виктора, — сказала она.
Выпили. Лариса сделала маленький глоток сока и поставила рюмку. Пальцы обхватили тонкую ножку, потом отпустили. Ножка была тёплая от руки.
— А Витя у нас теперь при новой удочке, — сказала Валентина Петровна, накладывая себе салат. — Расскажи, сынок. Дорогая?
— Да как сказать, мам. — Виктор откинулся на спинку стула. — Вещь серьёзная. Углеволокно, японская сборка. «Речной ветер», слышала про такой бренд?
— Не слышала, но по виду понятно, что серьёзная.
— Такую в Твери не найти. Я по знакомству взял.
— Молодец, — сказал Андрей. — А то у меня всё старая, ещё отцовская. Складывается плохо.
— Вот, Андрюша, — Виктор махнул вилкой. — Надо в себя вкладываться. Если сам себя не уважаешь, кто тебя будет уважать?
— Правильно, — поддержала Валентина Петровна. — Мужчина должен иметь хорошие вещи. Так положено.
Лариса взяла кусочек хлеба, надломила его. Крошки упали на скатерть. Она собрала их ладонью в горсть и стряхнула на блюдце.
— Ларочка, а ты что молчишь? — Ольга повернулась к ней. — Рада за мужа?
— Рада.
— Ты какая-то бледная. Не заболела?
— Немного устала.
— Ну да, столько готовила. — Ольга сочувственно покачала головой. — Мама, ты бы не гоняла её так. Видишь, человек вымотался.
— Кто гоняет? — Валентина Петровна округлила глаза. — Я помогаю. Ты видела, как она салат режет? Я показала, как надо.
— Показала, — ровно сказала Лариса.
— Вот и хорошо. Учится.
Лариса посмотрела на часы над дверью. Стрелки показывали десять минут седьмого. Она сосчитала до пяти, вдохнула на счёте раз, выдохнула на два. Это она делала давно, сама придумала. Вдох, выдох, ещё вдох. Так помогало держаться.
Конверт лежал в сумке под столом. Сумка стояла у её ноги, и Лариса чувствовала носком туфли мягкий бок кожаной ручки.
— Вить, а как дела на работе? — спросил Андрей, чтобы разбавить паузу.
— Нормально. Начальство ценит. В этом месяце премию обещают.
— Тебе премию? — Ольга удивлённо подняла брови. — А то ты говорил, что у вас там сокращение.
— Слухи. Меня не тронут. Я на хорошем счету.
— Вот видишь, — сказала Валентина Петровна и положила вилку. — Не просто менеджер, а человек с хваткой. Меня всегда радовало, что он не сидит на месте.
Лариса взяла салфетку и промокнула губы, хотя не ела. Свекровь всегда говорила «с хваткой», когда хотела сказать, что сын лучше остальных мужчин в семье.
Хватка у Виктора и правда была. Три года он брал кредит за кредитом, чтобы закрыть предыдущий. Хватка была отменная. Он хватался за любую возможность занять и любую возможность соврать.
Лариса вспомнила, как в апреле пошла в банк «Волжский кредит» и попросила выписку по имени мужа. Ей отказали, потому что она не владелец счёта. Тогда она нашла другую дорогу. Через сайт, где любой человек может запросить собственную кредитную историю, только надо иметь его паспортные данные. Паспорт Виктора лежал в ящике с документами, в той самой папке. Она взяла его и сделала копию.
Ей было стыдно. Она тогда сидела за компьютером в бухгалтерии, после работы, при выключенном свете, и чувствовала себя воровкой. Только потом до неё дошло, что воровкой ей быть не за что. Она проверяла то, что касалось её семьи, её жизни и её денег.
Распечатки пришли по почте через десять дней. Сорок два листа. Она разложила их на столе и сидела над ними всю ночь.
Пятнадцать записей. Три кредитные карты банка «Волжский кредит», две в других банках. Четыре микрозайма в «Быстрых деньгах» и похожих конторах. Новые займы, которыми закрывались старые. Проценты на проценты, штрафы, пени. Тонкая паутина, в которой её муж барахтался три года и молча тянул за собой всю семью.
И ниже сумма. Один миллион шестьсот девяносто восемь тысяч четыреста рублей. Она пересчитала ещё раз. Точно.
— Лариса, ты что, уснула? — Валентина Петровна постучала ложкой по тарелке. — Подай мне холодец.
— Сейчас.
Она подала блюдо. Свекровь взяла кусок и внимательно рассмотрела его на свет.
— Хорошо застыл. Это я тебя научила.
— Вы научили.
— Вот. Надо слушаться старших.
Ольга подложила себе картошки и осторожно спросила:
— Ларочка, я слышала, ты квартиру в Саратове получила? От тётки, что ли?
Стол притих. Виктор перестал жевать. Андрей поднял глаза от тарелки.
— Да, — сказала Лариса. — От тёти Клавдии. Она мне по завещанию оставила.
— Хорошая тётка. И что ты с ней делать будешь?
— Уже сделала.
— Продала? — быстро спросила Валентина Петровна.
— Продала.
— И за сколько?
Лариса сделала вдох. Раз. Два.
— За три миллиона восемьсот тысяч.
Тишина продлилась секунды три. Потом Валентина Петровна положила ладонь на скатерть, разгладила складку и сказала очень ровным, очень довольным голосом:
— Ну вот. Я так и знала. Хорошие деньги. Мы как раз с Витей это обсуждали.
Лариса подняла глаза на мужа. Виктор смотрел в тарелку. Он ковырял вилкой в картошке, и уши у него стали красными.
— Обсуждали? — переспросила она.
— Конечно, обсуждали. Не чужие ведь. — Валентина Петровна выпрямилась на стуле. — Ты слушай, Лариса, и не перебивай. Значит, план такой. Витя давно хочет квартиру побольше. Ту, что на Советской, помнишь, мы смотрели? Трёшка, хороший дом. Ипотека там на сто процентов оформляется на Витю. Ему надо первоначальный взнос собрать. Восемьсот тысяч. Вот эти деньги и пойдут.
— Мам, — тихо сказал Виктор.
— Не перебивай. Остальные деньги, тоже разумно. Витя ездит на старой машине, ей уже одиннадцать лет. Мужчине с положением нужна солидная машина. Возьмёте хорошую, не новую, но чтобы солидная. Остаток тоже пойдёт.
— Остаток, — повторила Лариса.
— Ну да. Три восемьсот, восемьсот на взнос, ещё два миллиона на машину. Остальное оставите на мелочи. Мужу надо помогать. Мужа надо поддерживать. Жена должна быть опорой.
Она произнесла это как решённое дело. Как рецепт, который повторяла тысячу раз. Ольга закивала.
— Правильно, мама. Виктор столько лет работает, надо ему помочь.
— Вот, слышишь, Лариса? Ольга понимает. Ты тоже должна понимать. Вы одна семья.
Лариса посмотрела на Андрея. Тот в это время очень внимательно разглядывал салфетку.
— Андрей, ты что-то хотел сказать? — спросила она.
— Что? — он вздрогнул. — Нет. Я вот думаю, что горчицы нет. Можно горчицу?
Лариса встала, дошла до холодильника, достала горчицу и поставила перед ним. Возвращаясь на место, она задержалась в дверях кухни. Между двумя комнатами, между собой и всем этим столом. Постояла секунду. Потом села.
— Значит, деньги мои, — сказала она.
— Не твои, а семейные, — поправила Валентина Петровна. — Пока ты с нами, всё общее. Так положено.
— А если я не согласна?
— Что значит не согласна? — Свекровь поставила рюмку. — Ты что, жену из себя строишь? Муж просит. Я говорю. Ольга говорит. Все согласны.
— Виктор, — Лариса повернулась к мужу. — Ты тоже хочешь, чтобы я отдала деньги на ипотеку?
Виктор поднял голову. Взгляд у него был просящий, виноватый, как у побитой собаки.
— Лариса, я же для семьи. Ты не понимаешь. Всё будет хорошо, я всё решу. Просто пока сложный момент, надо помочь. Я потом отдам.
— Отдашь.
— Отдам, честное слово. Просто сейчас нужно.
— Сколько тебе нужно, Виктор?
— Ну, восемьсот на взнос…
— Я не про взнос. Сколько тебе нужно на самом деле?
Он замолчал. Валентина Петровна нахмурилась.
— Что за тон, Лариса? Что ты в него вцепилась?
Лариса опустила руку под стол. Пальцы нашли ручку сумки, расстегнули замок. Бумага под пальцами оказалась тёплой, будто нагрелась от её ноги.
Она сосчитала до пяти. Вдох. Выдох.
Потом достала конверт и положила его на скатерть, прямо между тарелкой с нарезкой и блюдом с пирогом.
Конверт был обычный, белый, чуть помятый по углам. Лариса разгладила его ладонью, как когда-то гладила детские рубашки.
— Что это? — спросила Ольга.
— Это распечатка, — сказала Лариса. — Кредитная история Виктора.
Виктор дёрнулся, как от удара. Стул скрипнул.
— Лариса, не надо.
— Надо.
— Что там? — Валентина Петровна протянула руку.
— Сейчас покажу. — Лариса открыла конверт и достала первый лист. — Только пусть все сначала послушают. Я не буду долго.
Она развернула лист так, чтобы всем было видно.
— Здесь три кредитные карты банка «Волжский кредит». Две в других банках. Четыре займа в «Быстрых деньгах» и в похожих конторах. Общая сумма долга, один миллион шестьсот девяносто восемь тысяч рублей.
Никто не пошевелился. Андрей медленно положил вилку.
— Это ошибка, — сказала Валентина Петровна. — Какие-то бумажки. Витя никогда…
— Не ошибка, мама, — глухо сказал Виктор.
Валентина Петровна повернулась к нему. Лицо её на секунду стало растерянным, потом снова каменным.
— Что значит не ошибка?
— Долги есть. — Он смотрел в скатерть. — Немного. Я собирался…
— Немного? — Лариса положила второй лист рядом с первым. — Это три года, Виктор. Вот здесь даты. Вот здесь новые займы, которыми ты закрывал старые. Вот проценты. Вот штрафы. Вот телефон, который ты купил за девяносто тысяч в кредит. Вот снасти, вот платные пруды. Вот удочка. Сорок две тысячи. Взял в «Быстрых деньгах», я видела запись.
— Вить, это правда? — тихо спросила Ольга.
— Не всё так, как выглядит. Там были обстоятельства.
— Какие обстоятельства? — Валентина Петровна встала. — Я растила тебя не для того, чтобы ты в долги залезал! Как это так? Ты же говорил, что зарплата хорошая!
— Мама, я хотел как лучше…
— Как лучше? — Лариса не повысила голоса, но каждое слово падало на скатерть тяжело, как камень. — Ты три года брал новые займы, чтобы отдать старые. Ты врал мне. Ты просил не говорить матери. А теперь мы сидим и обсуждаем, как ты возьмёшь ипотеку. На чьи деньги? На мои?
— Это оговорка, — сказала Валентина Петровна, и голос у неё сорвался. — Лариса, немедленно замолчи. Надо разобраться, правильно разобраться. Виктор, объясни.
— Мам, я просто… Мне нужно было держать марку. На работе все с хорошими телефонами. Я думал, вернусь, выплачу.
— Чем выплатишь? — спросил Андрей. Впервые за вечер он говорил громко. — Твоя зарплата какая?
— Шестьдесят восемь тысяч.
— На руки?
— На руки пятьдесят девять.
— А долг под два миллиона.
Виктор промолчал.
Валентина Петровна опустилась на стул. Она смотрела на бумаги, на конверт, на невестку. Потом вдруг выпрямилась, и глаза у неё вспыхнули, как у человека, который нашёл выход.
— Так, — сказала она. — Раз долг есть, надо его закрыть. У Ларисы есть деньги. Деньги от квартиры. Три восемьсот. Долги закроем, остальное на взнос. Всё по-семейному. Лариса, ты слышала? Завтра пойдёшь в банк и погасишь.
Лариса убрала листы обратно в конверт. Аккуратно, один за другим. Потом положила ладонь на конверт, как на крышку.
— Нет.
— Что нет?
— Я не пойду в банк. Деньги от квартиры я уже потратила.
— Как потратила? — Валентина Петровна подалась вперёд. — На что?
— Купила студию в Саратове. Для мамы. По дарственной. Три миллиона сто тысяч.
Слова упали в тишину. Ольга выронила вилку, она звякнула о тарелку. Виктор поднял голову. Такого лица у него Лариса не видела ни разу, растерянного и почти детского.
— Ты… что?
— Мама живёт в Саратове одна. Ей семьдесят девять. Дом старый, лестница крутая, лифта нет. Я купила ей студию на первом этаже. Рядом поликлиника и магазин. Всё оформлено. Квартира её, никто не отберёт, никакие банки.
— Ты не имела права! — Валентина Петровна ударила ладонью по столу, и рюмки подпрыгнули. — Это семейные деньги!
— Это деньги тёти Клавдии. Она оставила их мне. Не Виктору. Не вам. Мне.
— Это одно и то же!
— Нет.
Лариса встала. Ноги держали. Она удивилась, потому что думала, что колени подведут, и осталась на месте, у края стола, где всегда сидела.
— Остаток, семьсот тысяч, ушёл на переезд, ремонт в студии и на подушку. Я тоже хочу иметь что-то своё. Не для ипотеки. Не для машины. Для себя.
— На переезд? — Ольга подняла глаза. — Какой переезд?
— Мой. Я уезжаю, Оля.
Виктор вскочил. Стул отлетел назад и ударился о сервант.
— Ты куда уезжаешь? Лариса, подожди, давай поговорим.
— Мы говорили. В марте. Ты попросил не рассказывать твоей матери. Я не рассказала. Теперь рассказала сама. Ты не обязан ничего решать.
— Ты не можешь просто уйти!
— Вещи вывезены. Утром. Два чемодана, три коробки. Ты был на работе.
Он посмотрел в сторону спальни. Потом обратно на неё. Лицо у него стало бледным.
— И за квартиру я больше платить не буду, — сказала Лариса. — За аренду, за коммуналку. Я платила восемь месяцев из своей зарплаты, потому что ты «пока в сложном положении». Хватит. Разбирайтесь сами.
— Ты же жена! — крикнула Валентина Петровна. — Двадцать семь лет вместе! Ты не смеешь бросать мужа в беде!
— В беде, — повторила Лариса и почувствовала, как в груди что-то отпустило. — Валентина Петровна, вы двадцать семь лет говорили мне, куда ставить тарелку. Как резать салат. Что надевать. Сегодня вы решили, куда девать мои деньги. Хватит. Эти деньги не ваши. И я не ваша.
Она взяла со стола конверт и протянула его Виктору.
— Это тебе. Здесь всё, что тебе надо знать. Все суммы, все банки. Я не буду ничего платить. И звонить тоже не буду, если не по делу.
Виктор взял конверт двумя руками. Пальцы у него дрожали.
— Лариса…
— Юбилей у тебя хороший, — сказала она. — Пирог вкусный. Ольга пекла.
Она подошла к вешалке, сняла плащ. Медленно надела, застегнула пуговицы одну за другой. Сумку повесила на плечо. Обернулась.
Они сидели за столом, и все смотрели на неё. Валентина Петровна с полуоткрытым ртом. Ольга, прижавшая ладонь к щеке. Андрей, глядящий в тарелку. Виктор с конвертом в руках, сгорбленный, как под тяжёлым мешком.
Тарелка с нарезкой стояла посередине, веером, нетронутая.
— До свидания, — сказала Лариса и открыла дверь.
— Ты ещё пожалеешь! — Голос Валентины Петровны сорвался на визг. — Слышишь, пожалеешь! Одна останешься!
— Уже, — тихо ответила Лариса.
Она вышла на лестничную площадку и прикрыла дверь. Замок щёлкнул мягко. С той стороны что-то упало, кто-то закричал, но слов она уже не разобрала.
Лариса спустилась по ступеням. На втором этаже остановилась у окна, положила ладонь на холодный подоконник. Внизу светили фонари, у подъезда мокрые от дождя стояли машины.
Она дышала. Раз, два, три, четыре, пять.
Сумка на плече показалась лёгкой. Она открыла её, чтобы достать ключи от такси, и нащупала на дне вязаную салфетку тёти Клавдии, сложенную вчетверо. Когда она успела её положить? Не помнила.
Ноябрь в Саратове выдался тёплый, с мокрым снегом, который таял, не долетев до земли. Лариса вышла из подъезда с пакетом продуктов и остановилась на крыльце, поправляя шарф.
Дом был старый, кирпичный, пятиэтажка на улице Рахова. Студия матери находилась на первом этаже, окнами во двор, где росли две рябины и стояла лавочка. Лариса прожила здесь два месяца, а всё ещё не привыкла к тишине.
Она сняла в Саратове комнату у знакомой мамы, тётки Веры, всего через два дома. Дёшево, по-соседски. Работу нашла быстро, бухгалтерия в небольшой аптечной сети, хорошая зарплата и начальница, которая говорила «пожалуйста».
Галина Ивановна ждала её у окна. Она сидела в кресле с вязанием на коленях, худенькая, маленькая, в шерстяной кофте цвета топлёного молока. Как только дверь скрипнула, она подняла голову.
— Замёрзла?
— Нет, мам. Тепло.
— Я чай поставила.
Лариса поставила пакет на стол, повесила пальто. Мать смотрела на неё внимательно, чуть склонив голову, как птица. Двадцать семь лет Лариса видела её только летом, на две недели. Теперь видела каждый день.
— Ты сегодня какая-то задумчивая.
— Устала на работе.
— Не ври матери. Что-то случилось?
— Ничего не случилось.
Галина Ивановна отложила вязание и вздохнула.
— Ты как отец. Тот тоже молчал, когда плохо. Ладно. Садись, пей чай, потом расскажешь.
Лариса села за стол. Чашка была тонкая, с синим ободком, из сервиза, который мать берегла сорок лет. Лариса обхватила её ладонями и поднесла к губам. Пар поднялся к лицу. Пальцы согревались медленно, будто вспоминали, как это бывает.
Телефон лежал рядом на столе. Экран мигнул.
Она посмотрела на него. Номер был незнакомый, с тверским кодом.
Лариса не взяла трубку. Экран погас. Через минуту загорелся снова, потом ещё раз. Мать наблюдала за ней и молчала.
Наконец пришло сообщение. Лариса развернула его двумя пальцами.
«Лариса, это Виктор. Прости, что с чужого. У меня твой номер заблокирован, наверное. Пожалуйста, ответь. Нужна помощь. Совсем немного. До зарплаты. Пять тысяч. Я верну, честное слово. Мама заболела, лекарства, а на карте пусто. Пожалуйста. Витя».
Лариса перечитала. Один раз. Потом ещё раз, медленнее.
Пять тысяч. Ровно столько стоила кофта, которую она купила матери на прошлой неделе.
Она помнила, как в Твери три года подряд отдавала ему десять, пятнадцать, двадцать тысяч «до зарплаты». Как он благодарил, обнимал, клялся. Как потом ей казалось, что деньги просто растворялись в воздухе.
Она подняла глаза. Мать смотрела на неё спокойно, без вопросов.
— Кто? — тихо спросила Галина Ивановна.
— Виктор.
— Что хочет?
— Пять тысяч. До зарплаты.
Мать взяла спицы, повертела их в пальцах, потом положила обратно на колени.
— А у тебя есть пять тысяч?
— Есть.
— И что ты думаешь делать?
Лариса не ответила. Она смотрела на экран. Палец завис над кнопкой, той самой, что вела в настройки, в чёрный список, в тишину. Другой рукой она всё ещё держала тёплую чашку.
За окном во дворе кто-то захлопнул дверцу машины. Тонкий ноябрьский свет лёг на подоконник, на герань, на вязаную салфетку, которую она положила под цветочный горшок ещё в первый день.
Лариса нажала.
Экран мигнул и погас. Она перевернула телефон экраном вниз.
— Готово, — сказала она.
Галина Ивановна кивнула. Помолчала. Потом протянула руку и поправила ей выбившуюся прядь.
— Он ведь не один там, Ларочка. С матерью, с долгами.
— Я знаю, мам.
— И если она правда заболела?
— Знаю.
— Ты уверена?
Лариса допила чай до дна. Поставила чашку на блюдце, осторожно, чтобы не звякнуло.
— Нет, мам. Не уверена.
