Всё началось с того, что Сергей Петрович Свистунов, тридцати семи лет от роду, инженер-проектировщик, твёрдо решил: всё, хватит. Баста. Конец. Амба. Точка, и никаких запятых.
Он сидел на своей кухне, смотрел в окно, где октябрь изображал конец света: морось, серость, лужи цвета кофе и одинокий голубь, который сидел на подоконнике с видом философа.
– Всё, – сказал Сергей голубю. – Ухожу я от Светы. Пусть живёт как хочет.
Голубь посмотрел на него с осуждением и улетел. Сергей проводил его взглядом и почувствовал себя предателем.
Света – это была его жена. Точнее, Светлана Афанасьевна Гвоздёва, тридцати пяти лет, учительница музыки в школе №17. Она умела готовить борщ, от которого соседи принюхивались на лестничной клетке, и играть на пианино «Собачий вальс» так, что это звучало почти как Шопен.
Но были у неё и недостатки. О, эти недостатки!
Во-первых, она всегда ставила зубную щётку не той стороной. Во-вторых, она имела привычку спрашивать: «Ты поел?» – ровно сорок два раза в день, даже если Сергей только что встал из-за стола. В-третьих, она включала сериалы на планшете так громко, что было слышно из подъезда. В-четвёртых, она не разрешала мужу есть чипсы за компьютером. В-пятых… в общем, список был длинный. Целых пять пунктов. Может, даже шесть.
И вот настал тот день, когда чаша терпения переполнилась. Произошло это так: Сергей вернулся с работы, где его целый день пилил начальник отдела за то, что он «неэффективно использует ресурсы компании», и обнаружил, что жена купила не те носки. Он просил чёрные, она купила тёмно-синие. И это, по мнению Сергея, было последней каплей.
– Тёмно-синие! – бушевал он мысленно, разглядывая носок. – Тёмно-синие! Я же русским языком сказал: чёрные!
– Серёж, ты что там? – крикнула из комнаты Светлана. – Иди ужинать, я котлеты сделала!
– Не хочу котлет! – ответил Сергей, хотя котлеты он любил. Но принцип есть принцип.
И вот теперь он собирался к маме. Потому что с кем можно поговорить о жизни, как не с матерью?
Его мать, Антонина Ивановна Свистунова, шестьдесят два года, пенсионерка, бывшая заведующая детским садом, женщина-легенда, жила в двух остановках от него. В её квартире всегда пахло кошкой по кличке Хризантема, которую она звала просто «Хризя».
Сергей надел куртку, повязал шарф и вышел из дома. На улице было сыро, и его любимые кроссовки, которые жена заставила купить вместо старых ботинок, промокли насквозь. Сергей поёжился и мысленно добавил к списку претензий ещё и «навязанная обувь, которая не греет».
Дверь открыла мать. На ней был передник с розами, в руках поварёшка, а на голове бигуди, что означало, что она не ждала гостей.
– Серёженька? – удивилась она. – Ты чего это, сынок? Что случилось? Света-то где?
– Мам, – сказал Сергей трагическим голосом. – Всё. Я ухожу от неё.
Антонина Ивановна молча пропустила сына в квартиру, сняла передник, сняла бигуди (с достоинством, как королева снимает корону), достала из шкафчика две рюмки и бутылку настойки, которую сама делала.
– Ну, рассказывай, – сказала она.
Сергей рассказывал долго. Очень долго. Он рассказывал, что Света невыносима, что она придирается к нему по мелочам (например, требует, чтобы он не бросал носки в ванной, ну подумаешь, лежат они там, никому не мешают, кроме, может, соседей снизу), что она заставляет его ходить к врачу (он же не умирает, ну подумаешь, давление, у всех давление), что она планирует выходные заранее (как будто нельзя просто в субботу утром решить, что делать), что она никогда не даёт ему доиграть в компьютерную игру (а он, между прочим, почти прошёл до третьего уровня!), и что, в конце концов, она купила не те носки.
– Не те носки? – переспросила Антонина Ивановна.
– Тёмно-синие! – выпалил Сергей. – А я просил чёрные!
Антонина Ивановна кивнула с таким видом, будто это была величайшая трагедия всех времён и народов.
– Ужас, – сказала она. – Просто ужас. И как ты живёшь с этим? Десять лет, да?.. Мученик.
– Одиннадцать, – поправил Сергей Петрович. – В следующем месяце двенадцать будет.
– Ну, вот видишь, – мать покачала головой. – Двенадцать лет страданий. Пора и честь знать.
Она налила настойки. Сергей выпил. Настойка была фирменная, из чёрной смородины и ещё чего-то, что мать хранила в секрете, и она приятно согрела изнутри.
– Я тебя понимаю, сынок, – продолжала Антонина Ивановна, и в голосе её появилась какая-то странная нотка, которую Сергей, если бы был повнимательнее, непременно бы заметил. Но он был слишком занят переживанием своей трагедии. – Понимаю, как никто другой. Вот смотри на меня. Я что, мало вытерпела от твоего отца? Царствие ему небесное, – она перекрестилась. – Он же у меня был… ну, ты помнишь. Вечно со своими рыбалками, с друзьями, с этими его «Тоня, я на полчасика» – и пропадал на весь день. А я одна с тобой, одна с хозяйством, одна со всем на свете. И ничего, выжила. Но тебе, конечно, виднее.
Сергей кивнул. Ему было приятно, что его понимают.
– Уходи, конечно, сынок, – сказала мать. – Если силы кончились. И любовь тоже. Ты кровь моя. Неужели я позволю, чтобы ты в свои тридцать семь чахнуть от тяжёлой семейной жизни начал! А женщин на свете полно. Другую найдёшь. А нет, так не велика беда: в родительском доме для тебя всегда место есть. Вон, диван в большой комнате, я его как раз хотела выбросить, но, видишь, пригодился.
Сергей слегка осовел – настойка была крепкая, да и разговор принимал неожиданный оборот.
– Так… прям вот так вот сразу уходить, что ли, мам?
– А чего тянуть-то и себя надрывать? Вот прямо завтра и перебирайся. Диван всё равно стоит. Я только рада буду, ведь Света-то твоя мне, признаться, никогда особо и не нравилась.
Сергей моргнул.
– Как не нравилась? Ты же с ней каждый день по телефону разговариваешь! Ты же её хвалишь!
– Ну, – мать хитро прищурилась, – разговариваю. Но это другое. Это, сынок, дипломатия. Ты же не думал, что я ей правду скажу? Вот, например, её борщ… Нет, борщ нормальный, но мой лучше. А её пироги с капустой? Ну что это за пироги? Тесто не то.
Сергей был сражён наповал. Мать, которая всегда говорила, что Света – золото, та самая мать, которая на свадьбе плакала от счастья, оказывается, всё это время играла роль?
– Но квартиру ты, всё же, с ней не дели, – продолжала мать. – Куда делить-то? С ней же сын остается. Моего внука не обкрадывай. Значит, так. Вернёшься ко мне, и заживём лучше прежнего. Утром просыпаемся, а я уже завтрак сготовила. Голодным на работу тебе идти не придётся. Только уж попрошу тебя: вечером, после работы, – сразу домой, а то я места себе находить не буду и спать не лягу, пока ты не вернёшься.
– Это как? – не понял Сергей.
– А вот так. Я же волнуюсь. Вдруг ты где задержишься, а я тут одна, с Хризей. Мне же нужно знать, что ты дома, что ты в безопасности. Я же мать.
Сергей задумался. Что-то в этом было… знакомое. Что-то такое… Он не мог понять, что именно, но какое-то неприятное чувство зародилось где-то в глубине души.
– С деньгами так решим, – продолжала мать, не давая ему опомниться. – Ну, половину ты, естественно, сыну отдавать будешь. Так я говорю, сынок?
– Коне-е-ечно… так, мам.
– Вот и хорошо. А оставшуюся половину – знаешь, что? Ты мне будешь отдавать.
– Зачем?
– Как зачем? Я же тебя кормлю, пою, обстирываю. Ты же сам говорил: в родительском доме всегда место есть. А место-то не бесплатное, сынок. Коммуналка нынче дорогая. Опять же, продукты. Ты же не думал, что я тебя на пенсию свою кормить буду?
Сергей открыл рот, но не нашёл, что сказать.
– Но это же… я же на еду… и на проезд… и вообще…
– Что ты, сынок! – всплеснула руками мать. – Неужели ты думаешь, что тебе не хватит? Я сама тебе буду выдавать. Ты же знаешь, я хозяйственная. Я всё рассчитаю. Вот, помнишь, я тебе в детстве на карманные расходы давала? И ничего, жил же как-то. И сейчас проживёшь.
Сергей вспомнил своё детство. Карманные расходы составляли примерно стоимость одного пирожка с повидлом в школьной столовой. Он тогда мечтал о велосипеде, но так его и не получил.
– Погоди, мам… так я что, не смогу сам себе одежду покупать?
– А зачем тебе самому? Что ты в этом понимаешь? Вот я тебе куплю. Как в детстве. Помнишь, я тебе покупала куртку? Синюю, с капюшоном. Ты её ещё до восьмого класса носил. Хорошая была куртка! На вырост брала.
– Так она же мне велика была…
– Это ты так думал. А я считала, что нормально.
Сергей почувствовал, что у него начинает болеть голова. Или это была настойка? Он не мог понять.
– Ладно, – сказала мать, – что это мы всё о грустном. Давай о перспективах. Вот придёт лето – поедем на дачу. Там работы – невпроворот. Утречком встанем с тобой часиков в шесть, быстренько что-нибудь в огороде поделаем, грядки там, картошечку окучим, травку подёргаем. А потом ты – на электричку. Час какой-нибудь – и ты на работе. А вечером приедешь – опять в огороде отдыхать будем. Хорошо же! Свежий воздух, физический труд. А то ты в своём офисе совсем зачах.
– Мам, я же… я же на работе устаю. Я же не могу ещё и в огороде…
– Что значит «устаю»? – возмутилась мать. – Это от чего ты устаёшь? От бумажек своих? Вот я всю жизнь с детьми работала – это усталость! А бумажки – это не работа, это так, баловство. Вот в огороде – это да, это работа. Спина отваливается, руки в мозолях, но зато польза! И картошечка своя, не то что магазинная.
Сергей Петрович вспомнил, как в детстве он каждое лето проводил на даче, и как он ненавидел эти грядки, и как мечтал о том, чтобы поскорее вырасти и никогда больше не полоть траву.
– А что касается Светы твоей, – продолжала мать, – так поначалу, думаю, она тебя доставать будет: то то ей с сыном надо, то это. Но это, полагаю, с годик продлится. Потом она замуж снова выскочит.
– Какой замуж, мам! У неё же сын на руках останется!
– Как какой замуж, сынок? Женщине одной, без мужа, да ещё с ребёнком на руках, никак нельзя. А твоя-то, твоя, предвижу, и год не выдержит. Такую сразу подхватят и ещё тебя же благодарить будут, что бросил её. Ты посмотри только: красавица?
Мать прищурилась и посмотрела на сына.
– Ну… красивая, – неохотно признал Сергей Петрович.
– Краса-а-авица! Таких поискать только. Как стрельнёт глазами своими, так ваш брат сам пойдёт штабелями у её ног укладываться. А хозяйка? Ещё какая! Вот я, даром что всю жизнь за плитой, а такого борща, как твоя Света, так и не научилась готовить. А пироги? Ну, я говорила, что не то, но… на самом деле, это я от зависти. И вообще, чисто как у вас в доме? Я иногда даже, когда к вам прихожу, стесняюсь: будто в больнице. А за тобой как следит? Каждый день рубашка чистая, поглаженная…
Сергей Петрович увлёкся и потому вставил свои пять копеек:
– …и носки с трусами каждый день!
Мать «искренне» так удивилась:
– И носки с трусами каждый день?! Ну, это она тебя балует. Я тебе буду выдавать их раз в неделю. Чистые-то. Экономия!
– Как раз в неделю? – ужаснулся Сергей.
– А что такое? Всё правильно. А то ишь, моду взял – каждый день! Никаких денег не напасёшься.
Сергей Петрович почувствовал, что земля уходит из-под ног.
– А мальчишка какой у вас растёт? – не унималась мать. – Это же тоже Светина заслуга! Да, а как ты хотел? Помнишь, сколько раз ты ночью к нему вставал, пока он маленький был? Во-о-от: ни разу. Берегла тебя она, чтобы выспался перед работой. А болел ребёнок у вас, помнишь, когда? Не по-о-омнишь… Тоже Светина заслуга. Она ведь за ним следила, как курица за цыплёнком. А пошёл он как рано, помнишь? А заговорил так сразу, что и не остановить!.. Ну, теперь ты его пореже видеть-то будешь, не станет он тебе надоедать своей болтовнёй. А когда Света снова замуж выйдет, так и вообще не будет нужды встречаться: он другого мужчину папой называть будет. Ты только до восемнадцати его полных лет денежками его снабжай – и всех делов-то!..
Сергей сидел, как громом поражённый. Что-то в этом рассказе было не так. Что-то было… неправильно. Но что именно, он не мог понять. Его мозг, затуманенный настойкой и странным разговором, отказывался работать.
– Так что, уходи, сынок, не томи себе душу, – закончила мать. – А то ведь она же тебя заездила совсем своими мелочными придирками!
– Какими придирками? – тупо переспросил Сергей Петрович.
– Ну, этими… как их… носками твоими! Купила не те, говоришь?
– Тёмно-синие, – напомнил Сергей Петрович.
– Вот! Ужас какой! Тёмно-синие! Это же просто кошмар. Как ты вообще это терпишь? Двенадцать лет!.. Или одиннадцать?
– Пока одиннадцать, – машинально ответил Сергей Петрович.
– Ну вот. Одиннадцать лет мучений. Всё, хватит. Завтра же переезжаешь. Я тебе диван постелю. Только…
– Что?
– Только ты это… не ворочайся ночью. Диван скрипит, а я чутко сплю. И вообще, у меня режим. В десять отбой. И телевизор я не смотрю после девяти. И в интернете не сиди допоздна. И…
– Мам, – сказал Сергей, – я, пожалуй, пойду.
– Куда? – удивилась мать. – Ты же ещё не допил!
– Мне… мне надо… мне Свете позвонить. Спросить, что купить по дороге.
– Что купить? Ты же ушёл от неё!
– Я… я передумал.
– Как передумал? А как же носки?
– Я куплю себе чёрные носки. Сам. И… и трусы. И буду носить их каждый день.
– Сынок, ты что, заболел? – мать приложила ладонь к его лбу. – Горячий вроде… Или это настойка?
– Я не заболел, мам. Я просто… я понял.
– Что ты понял?
Сергей молчал. Он смотрел на мать, которая смотрела на него с выражением глубочайшего недоумения, и вдруг всё встало на свои места. Этот разговор. Эти интонации. Эти «уходи, конечно» и «конечно, так, сынок». Эти рассказы о том, как всё будет замечательно, если он вернётся в родительский дом. Это был не разговор матери с сыном. Это была лекция. Спектакль одного актёра.
– Я понял, мам, – повторил Сергей. – Я понял, что ты… ты очень мудрая женщина.
– Ну, слава Богу, – сказала мать. – Наконец-то дошло.
– И что ты меня… любишь.
– Конечно, люблю. Ты же сын мой. Кровь моя.
– И что Света…
– Что Света?
– Что Света меня тоже любит.
Мать посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась уже не хитро, а как-то… по-настоящему.
– Ну наконец-то, – сказала она. – А то я уж думала, что ты так и не поймёшь.
Сергей оделся, обнял мать, и вышел на улицу. Дождь уже кончился.
Дома пахло котлетами. Света сидела на кухне и что-то читала в телефоне. Увидев мужа, она подняла голову.
– Ну что, поговорил с мамой?
– Поговорил.
– И что?
– Она сказала, что я дурак.
Светлана хмыкнула.
– А я и без неё это знала. Ты чего пришёл-то? Я думала, ты у неё останешься.
– Она… она меня разыграла.
– Как разыграла?
Сергей рассказал. Всё. Про диван. Про огород. Про носки раз в неделю. Про деньги. Про то, как мать расписывала ему «тихое семейное счастье» в родительском доме.
Света слушала, удивлялась, потом… потом начала смеяться. Сначала тихо, потом всё громче, пока не расхохоталась в голос.
– Ой, не могу! – простонала она, вытирая слёзы. – Антонина Ивановна! Ну даёт! Я всегда знала, что она женщина с юмором, но чтобы так…
– Тебе смешно, а я чуть не поседел!
– А ты что, всерьёз поверил?
– Ну… сначала да.
– Серёж, ну ты как маленький! Неужели ты думаешь, что твоя мать всерьёз хотела, чтобы мы развелись?
– Ну, она так убедительно говорила…
– Конечно, убедительно! Она же в детском саду работала. Она тебе любой спектакль сыграет.
Сергей стоял, чувствуя себя полным идиотом. Но при этом почему-то счастливым.
– Знаешь, что? – сказала Света. – Пойдём-ка спать. Завтра на работу. А в выходные поедем к твоей маме. Я ей пирогов напеку.
Они пошли в спальню. Сергей Петрович по дороге споткнулся о свои ботинки, которые забыл убрать в шкаф, и Света автоматически сказала:
– Серёж, ну сколько раз говорить: ботинки – в шкаф!
И он вдруг понял, что это самое прекрасное, что он слышал за весь день.
– Свет, – сказал он.
– Что?
– Я тебя люблю.
Она остановилась. Посмотрела на него.
– Ты что, пьяный?
– Немножко. Но это правда. Я тебя люблю. И носки твои – самые лучшие носки в мире. Даже если они тёмно-синие.
– Они чёрные, Серёж. Ты просто не разобрал.
Сергей почувствовал, что мир снова стал на свои места. Носки – чёрные. Жена – любимая. Мать – мудрая и хитрая, как лиса. Жизнь – прекрасна.
