— Мам, ты сядь. Разговор серьёзный.
Артём поставил на стол коробку с тортом. Тамара Ивановна отложила нож, которым чистила картошку, и вытерла руки о фартук.
За сорок три года сын привозил ей торт дважды: когда помял её «шестёрку» о столб возле гаражей и когда разводился с Наташей. Оба раза бисквитный, с розочками. Оба раза после торта у неё недели две ныло под ложечкой.
— Я и так сижу. Говори.
— Ты передачу вчера смотрела? По первому. Про женщину из Самары.
— Я «Поле чудес» смотрела.
— Зря. Ей позвонили, сказали — на неё кредит оформляют. Она сняла всё, что было, отдала курьеру. Потом квартиру продала и деньги перевела на «безопасный счёт». Осталась на улице. Восемьдесят два года, мам.
— Господи. Ну куда людям столько наглости.
— А в нашем доме у Зинаиды Павловны с пятого сын квартиру еле отбил. Еле-еле.
Про Зинаиду Павловну Тамара Ивановна слышала другое: та подписала внуку доверенность на продажу гаража и потом полгода ходила с этой историей по подъезду. Но спорить не стала.
— Я денег никому не перевожу. Мне звонят — я трубку кладу.
— Ты кладёшь, а они не кладут. Мам, у тебя что есть? Квартира. Двушка, кирпич, центр, окна во двор. Больше ничего. И оформлена на кого?
— На меня.
— На одинокую женщину шестидесяти четырёх лет.
— Спасибо, сынок. Как в собесе побывала.
Артём засмеялся — коротко, ровно настолько, чтобы показать, что шутку услышал.
— Мам, я серьёзно. Всё сейчас делается через доверенности, через подставных. Ты и не поймёшь ничего, пока в дверь новые хозяева не позвонят. А если собственник трудоспособный мужчина — с такой квартирой уже так просто не сработает. Их кто интересует? Пенсионеры.
— И что, мне её тебе переписать?
— Формально. Временно. Одна бумажка — зато спишь спокойно.
Тамара Ивановна взяла нож обратно. Руки почему-то стали медленные.
— А жить я где буду?
— Здесь и будешь. Как прописана, так и останешься. Это же не продажа, это между близкими родственниками. Я тебя, что ли, выселять собрался?
— Не знаю, — сказала она. — Я последнее время много чего не знаю.
Вечером, когда он уехал, она сидела на кухне с остывшим чаем.
В двухтысячном они продали Петины «Жигули», чтобы оплатить Артёму первый курс. На третьем он институт бросил — «мам, там преподаватели никакие». Через год она оплатила второй, заочный, платный. Его он тоже не окончил, потому что «деньги зарабатывать надо, а не бумажки собирать».
В одиннадцатом она полтора года гасила за него кредит за «мазду». По восемь тысяч в месяц из зарплаты регистратора в поликлинике.
В шестнадцатом оплачивала адвоката, когда сына лишали прав.
В двадцать первом продала Петин гараж и отдала им с Региной на первый взнос по ипотеке. Двести восемьдесят тысяч.
Пётр умер за год до того, в апреле. Она до сих пор по привычке тянулась в магазине за его кефиром.
Первая жена, Наташа, уходя, сказала: «Тамара Ивановна, вы хороший человек, но вы его никогда не отпустите, а он никогда не вырастет». Тогда Тамара Ивановна обиделась и полгода с ней не разговаривала. Теперь вспоминала эту фразу примерно раз в неделю.
Про дочь Артём сказал уже в прихожей, обуваясь.
— Только Ольге пока не говори.
— Это ещё почему?
— Мам, ну ты её знаешь. Начнётся: а как оформлено, а кто собственник, а мне что. Она у тебя не про любовь, она у тебя про метры.
— Ты чего это? Оля мне вон сколько помогает.
— Ага. А помнишь, я рассказывал, что она у Любы с четвёртого спрашивала, почём сейчас двушки в нашем доме уходят?
Тамара Ивановна тогда, два года назад, не поверила. Даже сказала: «Тёма, не выдумывай». Но с тех пор, когда Оля привозила творог и вешала занавески, где-то на дне у неё это всё равно лежало.
— Не звони ей, — мягко сказал сын. — Сделаем — тогда и расскажем. Чего человека зря дёргать.
Оле было тридцать восемь. Жила в двух часах на электричке, работала в детском саду, растила Мишку. Приезжала раз в месяц с сумками: мёд, творог с рынка, таблетки по списку. Меняла смеситель, заклеивала окна, уезжала в воскресенье в семнадцать двадцать.
Через два дня Артём позвонил.
— Мам, всё складывается. У меня отгулы до пятницы, у Эдуарда Валерьевича окно. В четверг у нотариуса запись есть, дальше до конца месяца всё занято.
— Кого-кого окно?
— Юрист мой. Эдуард Валерьевич. Мы с ним в одном зале занимаемся, он на этих схемах собаку съел.
— Тёма, что вы так гоните-то?
— Я не гоню. Я в отгулах до пятницы. Дальше — как хочешь, только я два месяца не вырвусь.
Встретились в среду в кафе «Сударушка», где раньше была рюмочная, а теперь обеды по будням. Эдуард Валерьевич оказался мужчиной лет сорока, в спортивном костюме и с кожаной папкой. Папку он так и не открыл.
— Тамара Николаевна, ситуация стандартная.
— Ивановна.
— Ивановна, прошу прощения. Значит, смотрите. Договор дарения между близкими родственниками — налога нет, пошлина копеечная. Вы остаётесь зарегистрированы по месту жительства, никто вас не выписывает. Квартира выходит из зоны риска. Всё.
— А можно в бумаге написать, что я тут живу до конца жизни?
Эдуард Валерьевич глянул в телефон и убрал его в карман.
— Это подразумевается.
— Что подразумевается?
— Ну вы же мать. Родная кровь. Тамара Ивановна, я вам как специалист говорю: чище варианта нет. Захотите — обратно перепишете хоть через неделю. Дарение туда, дарение обратно, десять минут делов.
Артём под столом взял её за руку и слегка сжал. Тамара Ивановна подумала, что он давно её за руку не брал. Кажется, с похорон.
Потом Эдуард Валерьевич сказал, что сопровождение сделки стоит шестьдесят, но для мамы Тёмы — пятьдесят, и это вообще по-божески. И попросил наличными.
— У меня на карту не надо, я с этим не связываюсь.
Она сняла в банкомате на углу. Ещё тридцать перевела сыну — на нотариуса, выписки и пошлины. Восемьдесят тысяч копились на кухню: гарнитур Пётр вешал ещё при Ельцине, дверца под мойкой держалась на честном слове.
В четверг они сидели в очереди. Талончик, стулья вдоль стены, кулер. Очки Тамара Ивановна забыла дома, но читать всё равно бы не смогла — буквы плыли.
— Вы понимаете, что безвозмездно передаёте квартиру в собственность одаряемого?
— Понимаю.
— Вас никто не принуждает, действуете добровольно?
— Добровольно.
— Здесь. И здесь. И вот тут распишитесь.
Всё заняло минут двадцать. На улице Артём обнял её и сказал в макушку:
— Ну вот. Теперь спи спокойно.
И она спала. Первый месяц даже как-то особенно хорошо.
Потом три месяца ничего не происходило.
В феврале приезжала Ксюша, внучка, одиннадцать лет. Лепили пельмени, Ксюша складывала свои косо и называла их авторскими. Спрашивала, правда ли бабушка в детстве ела хлеб с водой и сахаром. Тамара Ивановна отвечала, что правда и что было вкусно.
Артём звонил чаще, чем за предыдущие пять лет.
В марте приехала Оля, привезла мёд и новый смеситель, потому что старый капал. Сидели, чистили лук.
— Оль. А вот если квартиру на кого-то из детей переписать…
— Мам, ты чего? — Оля даже нож отложила. — Ты куда собралась?
— Никуда. Я теоретически.
— Теоретически — не переписывай ничего никому. Живи спокойно. После нас разберут, там делить нечего, я не претендую.
«Она у тебя не про любовь, она у тебя про метры».
И Тамара Ивановна промолчала. Потом она много раз возвращалась к этому вечеру — между луком и смесителем всё ещё можно было повернуть.
Люба с четвёртого позвонила в дверь в конце мая, в халате и с телефоном в руке.
— Тамар, ты чего продаёшься?
— Кто продаётся?
— Ты! Мне сноха скинула, она квартиру ищет. Смотри.
На экране висело объявление на сайте. «2-комн., 54 кв. м, 3/5, кирпич, ул. Строителей, окна во двор. 4 100 000, реальному покупателю торг».
И фотографии.
Её кухня. Её клеёнка в мелкий цветочек. Плита с отбитой эмалью на левой конфорке. Барсик на подоконнике, спиной к камере. На третьей фотографии, у батареи, стояли её тапки. Синие, с помпоном. Оля привозила.
— Люб, ты иди, пожалуйста. Я тебе потом всё расскажу.
Она закрыла дверь, дошла до кухни и села. Просидела минут десять.
Артём приехал вечером, потому что она звонила одиннадцать раз.
— Мам, ну какая паника. Агентство напортачило, они базу обновляют…
— Тёма.
— Что?
— Тапки.
Он посмотрел на неё, потом на тапки. Снял куртку, сел. И лицо у него стало другое — спокойное, деловое.
— Ладно. Давай поговорим как взрослые люди. Вот скажи честно: тебе одной пятьдесят четыре квадрата зачем?
— Жить.
— Ты в одной комнате живёшь. Вторая — склад твоих банок. Дальше. У нас ипотека, у Ксюхи плавание, репетитор по английскому тысяча рублей час. Ты в курсе, сколько сейчас английский стоит?
— Не в курсе.
— Вот. А квартира просто стоит и ест деньги.
Тамара Ивановна налила себе воды и не стала пить.
— Ты говорил — временно. Ты говорил — потом обратно перепишем.
— Я говорил «потом посмотрим», — не моргнув, ответил сын. — Мам, у тебя память, ты половину путаешь.
Вот тут ей стало по-настоящему страшно. Не из-за квартиры.
В дверь позвонили — приехала Регина, с пакетом, в котором обнаружились творожки и мандарины, хотя был конец мая.
— Тамара Ивановна, ну что вы расстраиваетесь! Мы же всё продумали. Поживёте у нас, мы вам на лоджии всё оборудуем, она утеплённая, там тепло как в комнате. Диванчик поставим, телевизор перевезём. Вам с Ксюшей веселей будет.
— На лоджии.
— А что? Окно во двор, свет. Некоторые вообще спальню на лоджии делают, это сейчас модно.
— Есть ещё Гаврилово, — вставил Артём. — Дом-то стоит, зарастает. Воздух, огород. Тебе врачи что говорили? Больше двигаться.
— В Гаврилове автолавка два раза в неделю и фельдшер по вторникам, — сказала Тамара Ивановна. — И до кладбища ближе, чем до аптеки. Это ты тоже продумал?
— Мам, не начинай.
— Я и не начинала. Ты начал. В феврале. С тортом.
Артём полез в телефон.
— В общем, так. Задаток мы взяли, двести тысяч, соглашение подписали. У людей цепочка, они ждут. К августу надо освободить. И, мам, давай без этого всего — юридически ты там уже никто. Прописана — живи пока. А собственник я.
— Никто, — повторила она.
— Не передёргивай. По документам.
Он уехал в десять. Она осталась на кухне до половины третьего. Утром померила давление: сто девяносто на сто десять. Вызвала скорую — уже плыло перед глазами. Молодой фельдшер спросил: «Стресс был?» — «Не было», — сказала Тамара Ивановна.
Неделю она не говорила никому. Ходила в магазин, варила суп, который потом выливала, поливала фиалки.
Позвонить надо было Оле. Позвонить Оле было невозможно.
Потому что придётся сказать вслух: я подписала. Меня уговорили, и я подписала. И восемьдесят тысяч отдала сверху, своими руками. И тебе не сказала, потому что поверила брату, который за двадцать лет в этот дом ничего не принёс, кроме проблем.
«Дура старая» она бы пережила. «Мам, ну как же так» — нет.
На восьмой день она набрала номер.
— Оль. Ты в шарлотку соду гасишь или разрыхлитель кладёшь?
Пауза была секунды три.
— Мам. Что случилось?
— Ничего. Я про шарлотку.
— Мам.
И Тамара Ивановна заплакала. Первый раз за всё это время — с телефоном у уха и тряпкой в другой руке.
Оля приехала на следующий день, отпросилась, оставила Мишку свекрови. Вошла, поставила сумку.
— Мам, у тебя из окна дует. Конец мая, а по ночам холодно.
Потом села рядом, взяла её руки в свои и сказала:
— Рассказывай. По порядку. И, мам, я тебя очень прошу: без «я сама виновата». Не сейчас.
Она ни разу не сказала «я же говорила». Ни в тот день, ни потом.
К вечеру они сидели с телефоном и блокнотом.
— Мам, ты сообщения когда-нибудь удаляла?
— Что я с ними делала?
— Понятно. Слава богу.
Артём писал ей эсэмэски — в мессенджерах мать не отвечала, вечно не видела уведомлений.
— Читаю. Четырнадцатое февраля, двадцать один сорок. «Мам, ну ты чего опять переживаешь. Это чисто формально, временно, потом обратно перепишем, всё будет твоё, спи спокойно». Он писал?
— Он.
Нашлось ещё: «скинь пятьдесят Эдуарду наличкой, он ждёт», «завтра к нотариусу в 11, паспорт не забудь», «никому пока не говори, потом сюрприз сделаем».
Адвоката нашли через знакомых Олиной свекрови. Наталья Борисовна, лет пятидесяти, в очках на цепочке, слушала сорок минут и ни разу не перебила.
— Так. Первое. Никакого «пожизненное проживание подразумевается» не существует. При дарении право пользования прежнего собственника прекращается — двести девяносто вторая статья Гражданского кодекса. Он мог подать иск о признании вас утратившей право пользования и выписать вас через суд. То, что вы прописаны, вас не защищает. Вам это кто объяснял?
— Никто.
— Второе. Идём по сто семьдесят девятой: сделка под влиянием обмана. Дополнительно ссылаемся на сто семьдесят восьмую — существенное заблуждение относительно природы сделки. Вы полагали, что оформляете временную защиту с возвратом, а совершили безвозвратное отчуждение.
— А доказывать чем? — спросила Оля.
— Перепиской. Сегодня же идём к нотариусу и делаем протокол осмотра доказательств: сообщения в телефоне, дата, номер, содержание. Скриншот в суде — бумажка, протокол — документ. Дальше. Тамара Ивановна, вы платили деньги за то, что оформлялось как безвозмездная сделка. Тридцать тысяч переводом — это у нас есть в выписке. Пятьдесят наличными — этого у нас нет, и, скорее всего, не будет.
— То есть пятьдесят пропали?
— Скорее всего. Теперь неприятное. Договор нотариальный. Это осложняет: нотариус подтвердит, что последствия разъяснялись. И срок: у нас год с того дня, как вы узнали о продаже. Тянуть нельзя.
— А если он продаст, пока мы судимся?
— Не продаст. В первый же день просим обеспечительные меры — запрет Росреестру на регистрационные действия. — Наталья Борисовна сняла очки. — Тамара Ивановна, вы понимаете, что будете судиться с сыном? Вам с ним в зале в глаза смотреть. Подумайте до завтра.
— Я его один раз в жизни в чём-то ограничила, — сказала Тамара Ивановна. — В третьем классе, когда он у сестры конфеты таскал. Ремня не дала, поговорила.
Сделка сорвалась через неделю: покупатели узнали про арест и вышли из цепочки. Артём приехал в тот же вечер и звонил в дверь минут пятнадцать. Тамара Ивановна не открыла — стояла в коридоре и держалась за вешалку.
Потом пошли звонки. По ночам, по четыре, по пять.
— Мам, ты понимаешь, что я задаток в двойном размере отдавать буду? Четыреста тысяч!
— Ты его сам взял.
— Тебя эта твоя накрутила! Она всю жизнь на квартиру целилась!
— Оля адвокату из своих денег платит, — сказала Тамара Ивановна и положила трубку.
Через две недели он привёз Ксюшу. Поставил у двери, сам отошёл на пролёт вниз.
— Ба, — сказала Ксюша в домофон, — а мы теперь совсем не увидимся? Папа сказал, ты на нас в суд подала.
Тамара Ивановна впустила внучку, накормила блинами, потом вывела на площадку и сказала сыну одну фразу:
— Ещё раз ребёнка привезёшь — я и это в суде расскажу.
Он пробовал разное. В возражениях написал, что мать «в силу возраста плохо ориентируется в юридических вопросах» и «находится под влиянием дочери, заинтересованной в квартире». Привёл свидетеля — соседа по гаражам, который якобы слышал, как Тамара Ивановна сама предлагала переписать. Сосед в заседании сказал: «Ну вроде что-то такое было, точно не помню, я тогда на рыбалку собирался».
Эдуард Валерьевич на звонки не отвечал. Выяснилось, что юристом он не был вовсе — работал менеджером в фирме по натяжным потолкам, а сделки «сопровождал» знакомым.
Со стороны Тамары Ивановны пошли Люба с четвёртого — в апреле она слышала на площадке, как Артём говорил в трубку: «да оформим и выпишем, куда она денется» — и участковый терапевт с выпиской про гипертонический криз. Нотариус подтвердила, что разъясняла последствия и что даритель отвечала уверенно. Вопрос, выглядела ли женщина растерянной, судья снял.
Заседаний было пять. Тамара Ивановна на каждое надевала один и тот же синий пиджак — покупала на Олину свадьбу.
Решение зачитали в ноябре, в двадцать минут двенадцатого.
Признать договор дарения квартиры недействительным. Применить последствия недействительности сделки. Возвратить квартиру в собственность Ковалёвой Тамары Ивановны. Взыскать с ответчика тридцать тысяч рублей неосновательного обогащения и судебные расходы.
Тамара Ивановна услышала «возвратить в собственность» и дальше уже не разбирала, потому что в ушах шумело. Оля держала её под локоть и почему-то плакала, хотя всю дорогу говорила, что плакать не будет.
В коридоре Артём прошёл мимо:
— Довольны? Обе.
— Тёма, ты хоть понимаешь, что ты потерял?
Он не ответил. И подал апелляцию.
Областной суд рассмотрел дело в феврале и оставил решение без изменения. Право собственности зарегистрировали в марте. Пятьдесят тысяч, отданные наличными в кафе, так нигде и не всплыли.
Приставы возбудили производство. Наталья Борисовна объяснила по телефону:
— Не ждите быстро. Алименты у него первая очередь, ваши тридцать тысяч и четыреста тысяч покупателям — четвёртая, и делиться будет между вами пропорционально. Из зарплаты удержат половину, из этой половины сначала алименты. Вам будет капать по чуть-чуть.
По чуть-чуть и капало. В апреле пришло девятьсот сорок рублей.
Дальше всё пошло без её участия.
Задаток покупатели взыскали в двойном размере. Ипотечную квартиру пришлось выставлять на продажу, банк согласие дал; из того, что осталось после погашения кредита, половина причиталась Регине.
Регина ушла в феврале, ещё до апелляции. Ушла громко, с чемоданом. Фразу её Тамара Ивановна узнала от Любы, Люба от снохи, а сноха от кого-то с работы: «Это была твоя идея. Я тебе говорила: мать нормальная, она бы и так помогла, а ты полез». Забрала Ксюшу, переехала к матери, подала на алименты.
Эдуард Валерьевич закрыл страницы на сайтах объявлений и уехал, по слухам, на юг.
Артём снял однушку возле вокзала, где ночью гремят составы. Работу поменял два раза.
Тамара Ивановна ни разу ему не позвонила. Не из принципа — просто не знала, что говорить, а врать по телефону не умела.
С Ксюшей виделась. Регина внучку не запрещала: привозила по субботам, сидела на кухне, пила чай и говорила: «Тамара Ивановна, вы не думайте, я к вам нормально». Тамара Ивановна кивала.
Кухню поменяли в мае. Скинулись — Оля, зять и она сама с пенсии, копили полгода. Белая, с бежевыми ручками. Первое время она боялась ставить на неё горячее.
В декабре сходила к нотариусу и написала завещание: половина Оле, половина Ксюше.
Он пришёл в ноябре, вечером, в куртке не по погоде.
Тамара Ивановна посмотрела в глазок — теперь всегда смотрела — и открыла.
— Мам. Пусти, холодно.
Она пустила в прихожую. Дальше он не пошёл, а она не позвала.
— Я на два месяца. Пока на ноги встану. Я в той комнате, где банки, я банки на балкон вынесу…
— Нет.
— И ещё… — он сглотнул. — Займи сто тысяч. Отдам. У меня приставы, у меня алименты, я не вывожу.
— Нет, — сказала Тамара Ивановна.
Он посмотрел на неё так же, как в третьем классе с конфетами. И у неё внутри дёрнулось, как дёргалось двадцать лет подряд.
— Ты же мать.
— Мать. Поэтому и говорю «нет». Я тебе сорок три года говорила «да». Институт — да. Кредит — да. Гараж — да. Квартира — да. И ты решил, что мне можно уголок на лоджии.
— Я же извинился.
— Ты не извинился. Ты попросил сто тысяч.
Он молчал.
— На Ксюшин день рождения приходи, если она позовёт, — сказала Тамара Ивановна. — Денег не дам. Жить не пущу. Всё.
— Пожалеешь.
— Уже пожалела. Один раз. Хватит.
Он вышел. Она закрыла дверь на оба замка, вернулась на кухню и поставила чайник.
Барсик сидел на подоконнике спиной к окну. В телефоне мигало сообщение от Оли: Мишка на утреннике в костюме гриба, фотография смазанная, гриб недовольный.
Тамара Ивановна написала: «Красавец. Приезжайте в субботу, шарлотку сделаю».
И только потом сообразила, что так и не спросила: соду гасить или разрыхлитель.
Ладно. В субботу спросит.
