Свёкор (68 лет) решил переехать к нам «доживать», хотя здоров. Озвучила сколько вычту из пенсии за услуги сиделки, он резко передумал
В нашем обществе почему-то прочно укоренился совершенно железобетонный, не поддающийся никакой логике стереотип: как только человеку переваливает за шестьдесят пять, он автоматически получает негласное право надеть на себя мантию великомученика, сложить лапки на груди и требовать от родственников круглосуточного, бесплатного обслуживания по системе «ультра всё включено».
Отцу моего мужа, Федору Ивановичу, месяц назад исполнилось шестьдесят восемь лет. Для понимания картины: это не немощный старец с клюкой, забывающий свое имя. Это пышущий здоровьем, румяный, коренастый мужчина с луженой глоткой, который по выходным мотается на зимнюю рыбалку, виртуозно кроет матом правительство перед телевизором, в одиночку перекапывает три сотки на даче и не дурак пропустить рюмочку-другую домашней наливки под хорошую закуску. Медицинская карта у него тоньше, чем у моего тридцатипятилетнего мужа Павла, измученного офисным остеохондрозом.
Жил Федор Иванович один в своей прекрасной, обжитой двухкомнатной квартире, получал весьма приличную пенсию (как бывший военный инженер) и горя не знал. До минувшей пятницы.
В пятницу вечером, когда я, закрыв все рабочие задачи по своим проектам (прелести и проклятия жизни самозанятой), наконец-то выдохнула и налила себе бокал вина, в дверь нашей квартиры раздался требовательный, затяжной звонок.
Открываем. На пороге стоит Федор Иванович. Вид у него такой, словно он только что пешком пересек пустыню Сахару без капли воды. Плечи трагически опущены, глаза полуприкрыты, на лице — печать вселенской скорби. А вокруг него, словно баррикады, возвышаются четыре огромные, набитые до отказа клетчатые челночные сумки, связка удочек и любимое кресло-качалка.
— Пап? Ты чего? Что-то случилось? Трубу прорвало? — опешил Паша, бросившись к отцу.
Федор Иванович медленно, опираясь на дверной косяк (хотя еще вчера я видела, как он бодро бежал за отходящим автобусом), переступил порог нашей квартиры.
— Всё, Пашка. Сдал отец, — загробным, дребезжащим шепотом выдал свёкор, хватаясь за сердце, которое у него работало как швейцарские часы. — Возраст берет свое. Чувствую, недолго мне осталось небо коптить. Давление скачет, ноги крутит, в ушах звенит. Одному в пустой квартире помирать страшно. Приехал к вам, кровиночки мои… доживать свой век в кругу любящей семьи.
Я стояла в коридоре, прислонившись к стене, и чувствовала, как мой внутренний Станиславский кричит: «Не верю!».
— Проходи, папа, раздевайся, конечно! Люся, приготовь что-нибудь! — засуетился мой впечатлительный муж, подхватывая тяжеленные баулы, в которых, судя по звону, лежал не только запас валидола, но и коллекция любимых стопок.
Когда свёкор помыл руки и торжественно уселся за наш кухонный стол, чудесным образом исцелившись от одышки при виде запеченной свинины, начался второй акт Марлезонского балета. Раскрытие бизнес-плана.
— В общем, дети, я всё продумал, — вещал Федор Иванович, уплетая мясо так, что за ушами трещало. О его «предсмертном» состоянии напоминали только трагически сдвинутые брови. — Квартиру свою я уже племяннику троюродному сдал. Он парень молодой, платить будет исправно. Деньги от аренды и свою пенсию я буду откладывать на депозит. Я же старый человек, мне подушка безопасности нужна, на черный день, на похороны, на путевку в санаторий.
Он сделал внушительный глоток чая и перевел свой цепкий взгляд на меня.
— А жить буду у вас. Комната у вас гостевая пустует, я там кресло поставлю. Люська всё равно дома целыми днями сидит за своим компьютером, в кнопки тычет. Так что ей не в тягость будет за больным стариком присмотреть. Утром мне кашку овсяную на молоке, в обед супчик горячий обязателен для желудка, ну и вечером что-то легкое. Стирка, глажка — это само собой, мужчине в моем возрасте тяжело у стиралки нагибаться. Да и лекарства по часам выдавать нужно. Вы же семья, должны понимать.
Я слушала этот незамутненный, кристально чистый поток потребительского бреда, и у меня волосы на затылке медленно шевелились от восторга.
Шестьдесят восемь лет. Здоровый, крепкий мужик сдал свою квартиру, чтобы получать пассивный доход, свою немаленькую пенсию решил складировать на счет под проценты, а сам приперся на полный, абсолютный пансион к сыну и невестке!
Он на полном серьезе назначил меня, работающую женщину, своей личной бесплатной сиделкой, поварихой, прачкой и аниматором в одном лице, прикрываясь выдуманной немощью и магическим словом «доживать».
Паша сидел красный, опустив глаза в тарелку. Он понимал весь абсурд ситуации, но врожденный комплекс «хорошего сына» намертво перекрыл ему голосовые связки. Спорить с «умирающим» отцом он не смел.
Зато смела я.
Я не стала биться в истерике. Не стала кричать, что он наглый манипулятор. Я ни слова не сказала о том, что моя работа за компьютером приносит в этот дом деньги, а не является развлечением. Я просто включила режим абсолютно хладнокровного, бездушного, корпоративного калькулятора.
Я встала из-за стола, прошла в гостиную, взяла свой рабочий планшет с электронным пером и вернулась на кухню. Села напротив сыто отдувающегося Федора Ивановича, включила экран и ласково, как врач частной клиники, улыбнулась.
— Федор Иванович, вы абсолютно правы, — бархатным, успокаивающим голосом начала я. — Старость нужно уважать, а за больным человеком требуется профессиональный, качественный уход. Мы же не изверги какие-то, чтобы бросать вас на произвол судьбы. Раз вы решили доживать у нас, давайте составим официальную смету на ваше медицинское и бытовое обслуживание. Вы же человек военный, любите порядок и четкость.
Свёкор настороженно прищурился, перестав жевать.
— Какую еще смету? Люська, ты чего несешь? Я отец!
— Именно потому, что вы отец, мы всё сделаем по высшему разряду, — невозмутимо продолжала я, рисуя на экране табличку. — Итак. Пункт первый: трехразовое диетическое питание с доставкой до стола, учитывая ваше «скачущее давление». Мой рабочий час стоит две тысячи рублей. Готовка трех свежих блюд в день отнимет у меня минимум два часа рабочего времени. Итого: четыре тысячи рублей в сутки. В месяц это сто двадцать тысяч.
Глаза Федора Ивановича начали медленно вылезать на лоб. Паша под столом тихонько пнул меня ногой, но я даже не дрогнула.
— Идем дальше, — я методично выводила цифры. — Пункт второй: услуги прачечной, глажка вашего белья, уборка вашей комнаты (включая мытье полов и вытирание пыли) — это функционал домработницы. Оценим по низу рынка: тридцать тысяч рублей в месяц.
Пункт третий: контроль приема медикаментов, измерение давления, общение, выслушивание жалоб на правительство и подача стакана воды. Это уже функционал квалифицированной сиделки. Возьмем по-божески, пятьдесят тысяч в месяц. Плюс коммунальные услуги, вода, электричество, которое вы будете потреблять, сидя целыми днями перед телевизором — еще около пяти тысяч.
Я изящно подвела итоговую черту под столбцом цифр.
— Итого, Федор Иванович. Ваше комфортное, безопасное и сытое «доживание» в нашей квартире обойдется в двести пять тысяч рублей в месяц. Без учета стоимости самих продуктов и лекарств — это чисто за мои услуги.
На кухне повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как гудит холодильник. Лицо свёкра пошло красивыми, яркими, бордовыми пятнами.
— Но, поскольку вы наш любимый папа, — я сделала мхатовскую паузу, глядя ему прямо в наливающиеся яростью глаза, — я готова сделать вам колоссальную родственную скидку! Я забираю всю вашу военную пенсию, все деньги от аренды вашей квартиры подчистую. А оставшуюся разницу, тысяч так сто, Паша будет ежемесячно доплачивать мне из своей зарплаты. Ведь это его святой сыновний долг — обеспечить вам комфортную старость. Правда, дорогой?
Я перевела убийственно ласковый взгляд на мужа. Паша побледнел и вжался в стул. Перспектива отдавать жене всю свою зарплату за то, чтобы она варила папе кашу, мгновенно излечила его от сыновней покорности.
— Э-э-э… Пап… Это как-то действительно… дороговато выходит, — промямлил муж.
И тут «умирающий лебедь» воскрес.
Федор Иванович подскочил со стула с резвостью молодого сайгака. От его давления, звона в ушах и предсмертной слабости не осталось и следа. Он грохнул кулаком по столу так, что зазвенели чашки.
— Ах вы, стяжатели! Торгаши проклятые! — заорал он своим фирменным, командирским басом, от которого дрожали стекла на даче. — Да чтобы я, старый больной отец, родной невестке за суп платил?! Да чтобы я свою кровную пенсию вам отдал?! Кровопийцы! Я к ним с открытой душой, а они мне счетчик включают! Да ни копейки вы от меня не получите!
Он метался по прихожей, выкрикивая проклятия в адрес современной молодежи, отсутствия духовности и лично моей меркантильности. Его радикулит испарился, когда он одним рывком поднял с пола свои неподъемные баулы.
— Папа, ну подожди, на ночь глядя-то куда… — попытался было вякнуть Паша для приличия.
— Ноги моей в вашем коммерческом банке не будет! Я еще ого-го! Я сам себя обслужу! Змеи! — рявкнул Федор Иванович, вытаскивая свое кресло-качалку на лестничную клетку сноровкой грузчика-рекордсмена.
Он с грохотом захлопнул за собой дверь.
Я спокойно стерла таблицу с экрана планшета, допила остывший чай и повернулась к онемевшему мужу.
— Видишь, Паш? А ты переживал. Наша квартира обладает уникальными, чудотворными свойствами. Отец вошел инвалидом, а вышел олимпийским чемпионом по тяжелой атлетике. Завтра же позвоню племяннику, чтобы отменил аренду, дедушке еще жить да жить.
Этот дикий в своей бытовой, незамутненной наглости случай — просто хрестоматийный пример изощренной манипуляции, которой так часто грешат старшие родственники.
Под маской внезапной «старости» и «немощи» очень часто скрывается банальный, махровый бытовой паразитизм. Крепкие, абсолютно дееспособные люди внезапно решают, что они устали от самостоятельной жизни, и превращают своих детей (и особенно невесток) в бесплатный обслуживающий персонал. А чтобы схема работала безупречно, в ход идет тяжелая артиллерия: театральные вздохи, хватания за сердце, разговоры о скорой кончине и давление на чувство вины.
Главная цель такого переезда — не спасение от одиночества, а банальная экономия собственных средств за чужой счет и получение круглосуточного, комфортного сервиса.
Пытаться взывать к совести, ругаться или доказывать, что вы тоже устаете на работе — абсолютно бесполезно. Манипуляторы не понимают языка эмоций. Но они феноменально, просто гениально понимают язык цифр.
Стоило только перевести его потребительские хотелки в твердый финансовый эквивалент и выставить жесткий, реальный счет за услуги «доживания», как вся напускная немощь испарилась со скоростью света. Перекрытие кислорода халяве — это лучшее, самое действенное лекарство от любого старческого радикулита и деменции.
А как бы вы отреагировали, если бы ваш здоровый, крепкий свекор (или теща) внезапно решил сдать свою квартиру и переехать к вам на полный пансион, требуя обслуживания?
Смогли бы вы так же хладнокровно выкатить ему прайс-лист, или побоялись бы скандала и молча пошли варить овсянку, наступив на горло собственной жизни?
