Сожитель потребовал, чтобы я вставала в пять утра ради его рубашек. Указала на гладильную доску — и ушла спать
Лар, борщ – это не еда. Где нормальная пища?
Вадим стоял у плиты и тыкал ложкой в кастрюлю. Я три часа возилась с этим борщом. Свёклу запекала отдельно, мясо томила. А он скривился, как будто я в кастрюлю воды из-под крана налила.
– Это нормальная еда, – сказала я. – Свекольник по бабушкиному рецепту.
– У моей мамы борщ – это борщ. С мясом. А это – вода с овощами.
Я молчала. Четыре года я молчу. С того самого момента, как мы всё-таки съехались в моей квартире.
Вадим сел за стол. Налил себе сам, потому что я уже стояла у раковины и мыла кастрюлю. Откусил хлеба. Поморщился.
– И хлеб чёрствый.
– Утром купила.
– Значит, плохой купила.
Я посмотрела на свои руки. Они уже не дрожали – дрожать перестали года через два. Просто красные были от горячей воды. Я закрыла кран и обернулась.
– Вадим, я с восьми утра на работе. Потом магазин. Потом готовка. Три часа у плиты – не вода. Я три часа варила.
– А я что, не работаю?
Он работает мастером в цеху. Сорок пять тысяч в зарплату. Из них пять – на коммуналку нашу. Остальное же – «на себя». Машина, рыбалка, пиво по пятницам. Я в курсе, потому что счета все на мне. Квартира моя – тридцать восемь тысяч аренды. Тоже моя. Электричество, интернет, продукты – тоже.
– Работаешь, – сказала я. – Я не спорю.
– Значит, и кушать должен нормально.
Он отодвинул тарелку. Тут же отвернулся к телевизору и включил футбол. А борщ остался стоять – нетронутый, с плёнкой жира сверху.
Я смотрела на него и думала. Я ведь любила, когда он ел с аппетитом. Когда хвалил. Когда говорил – «Лариса, ты лучшая хозяйка». Это же было года три назад. С тех пор – только «не так», «не то», «у мамы лучше».
А мама его, Тамара Петровна, борщ варит из пакетика «Магги». Я знаю – ездили к ней в августе.
– Знаешь что, – сказала я. И сама удивилась, как ровно у меня вышло. – Завтра ужин готовь сам. Я устала.
Он повернулся.
– Чего?
– Завтра. Готовь. Сам.
– Я что, повар тебе?
– А я тебе – повар?
Он смотрел на меня секунд пять. Потом хмыкнул.
– Ну-ну. Посмотрим.
Я ушла в спальню. Легла на покрывало прямо в халате. Сердце колотилось – не от страха, от удивления. Я впервые сказала ему «нет» по поводу еды.
В телевизоре кричал комментатор. На кухне хлопнула дверца холодильника – он искал пиво.
Я закрыла глаза. И уснула с тарелкой нетронутого борща в голове.
Утром я встала к семи – мне на работу к девяти. Вадим уже сидел на кухне. На столе – пакет от магазинных пельменей и вилка. Тут же стало понятно, что разговор будет очень короткий.
– Завтрак где? – спросил он.
– Там же, где и ужин. На плите. Если ты его сварил.
Он молча допил кофе и ушёл, хлопнув дверью. Даже не попрощался.
А я налила себе чай и впервые за долгое время села за стол одна. Тихо. Без претензий. Без «вода вместо борща».
Это была мелкая победа. Я знала, что она ещё аукнется.
И аукнулось – через два дня.
* * *
В субботу приехала Тамара Петровна. Без звонка – она всегда без звонка. Звонок – «это для чужих, я же мать».
Я открыла дверь и сразу поняла, что разговор будет. У неё было особое лицо – такое, поджатое, с прищуром. Так она смотрит, когда «приехала разобраться».
– Здравствуйте, Тамара Петровна.
– Здравствуй, Ларисочка. Чай поставь.
Я поставила. Она прошла в комнату, как к себе домой. Разулась в коридоре, не глядя, носком толкнула мои тапочки в сторону. Села на диван. Огляделась.
– Стало пыльно.
Я промолчала. Я её даже чаем поила вчера, по телефону жаловалась – голова болит. Сегодня про пыль.
Вадим сидел в кресле и листал телефон. На мать не смотрел.
– Лариса, – сказала Тамара Петровна, отхлебнув чай. – Ты пойми меня правильно. Я не лезу в вашу жизнь. Но Вадик мой жалуется.
– На что?
– На всё. Что ты не готовишь нормально. Что вечерами не разговариваешь – в телефоне сидишь. Что в доме бардак.
Я посмотрела на Вадима. Он листал телефон.
– Тамара Петровна, я с восьми до семи на работе. Готовлю каждый день. Сейчас в доме чисто – я вчера полы мыла.
– Ты понимаешь, – продолжила она, как будто не слышала, – мужчине нужен дом. Семья. А ты живёшь у нас, как у себя.
Вот тут я не выдержала. То есть – выдержала ещё, но внутри что-то щёлкнуло. Я уже четыре года это слышу – «у нас», «в нашей семье», «к нам приехала».
– Тамара Петровна, – сказала я. – А кто такие «мы»?
– Что?
– «Живёшь у нас». Кто такие «мы»? Я хочу понять.
Она поджала губы. Тут же стало холодно от её взгляда.
– Ну как, наша семья. Вадик, я. Папа его покойный.
– Ага. А я где живу?
– Что значит – где?
– Где я живу, Тамара Петровна?
– У Вадика, естественно.
Я встала. Подошла к ящику стола. Достала папку. В папке – договор аренды квартиры. Бумага розовая по краям, потому что я её сюда положила ещё в две тысячи двадцать втором, когда мы съезжались. С тех пор – перезаключаю каждый год.
Я положила договор перед ней.
– Это договор аренды. Прочитайте, пожалуйста, имя арендатора.
Она не взяла. Только глянула.
– Я не очки с собой.
– Хорошо. Я прочитаю. «Арендатор: Котова Лариса Сергеевна». Это я. Квартира эта – моя. Точнее, я её снимаю. Тридцать восемь тысяч в месяц. Из своих денег. Уже четыре года.
Тамара Петровна посмотрела на сына. Сын смотрел в телефон. Очень внимательно смотрел.
– Вадик?
Он наконец поднял голову.
– Мам, ну какая разница, кто снимает.
– То есть как – какая? – она повысила голос. – Лариса, ты хочешь сказать, мой сын у тебя на содержании?
– Я хочу сказать, что я не «к вам приехала». И не «у вас живу». Это моя квартира. Я её оплачиваю. И я была бы благодарна, если бы вы это учитывали в разговоре.
Она встала. Лицо красное. Чашка с чаем осталась на столе.
– Вадик, поехали. Я не намерена это слушать.
Вадим встал.
– Мам, успокойся. Лариса не то имела в виду.
– Именно то, – сказала я тихо.
Тамара Петровна оделась в коридоре. Долго возилась со сапогами. Я молчала. Вадим стоял в дверях.
– Спасибо за чай, – сказала она напоследок. Голосом таким, что чай этот лучше бы я в раковину вылила.
И ушла.
Дверь закрылась. Я осталась стоять посреди комнаты. Договор аренды лежал на столе. Чашка с недопитым чаем – тоже.
Я села на диван. Вадим стоял в проёме кухни и смотрел на меня.
– Ты её опозорила.
– Я её? Опозорила?
– Перед собственной матерью договор тыкать. Это что вообще такое.
– А как ещё, Вадим? Она четыре года говорит, что я тут приживалка. Я что, должна молчать?
– Это просто слова.
– Это не слова. Это её отношение. И твоё, кстати, тоже.
Он повернулся и ушёл на кухню. Открыл холодильник. Пиво, я знаю.
Я сидела на диване. Сердце билось ровно. Гнева не было. Была усталость и какое-то странное спокойствие.
Договор лежал на столе. Я взяла его, сложила, убрала обратно в папку.
И впервые за четыре года я не пошла извиняться. Не пошла мириться. Не приготовила ему ничего к ужину.
А он не ел. Лёг спать без слов.
Это была вторая мелкая победа. И я уже понимала – он будет мстить.
* * *
Месть началась через неделю. Не криком – Вадим не кричал никогда, он действовал тоньше.
Он сел напротив меня вечером, во вторник, с калькулятором и листком.
– Лар, давай поговорим о деньгах.
Я сидела с ноутбуком – доделывала отчёт. Подняла глаза.
– Давай.
– Ты слишком много тратишь.
Я закрыла ноутбук.
– На что?
– На еду. Я посмотрел – ты в этом месяце пробила в магазине двадцать две тысячи. Это на двоих! Куда столько?
– А ты сколько даёшь на продукты?
– Три тысячи.
– На двоих. На месяц. Три тысячи. Ты считаешь, на это можно есть?
– Можно. Если не покупать сёмгу.
Я вздохнула. Сёмгу я покупала один раз в две недели – на запеканку. Кусок за шестьсот рублей. Не очень дорого. Остальное – курица, гречка, овощи, молоко, хлеб.
– Вадим, ты ешь два раза в день дома. Завтрак и ужин. Иногда обед в выходные. Я готовлю на нас обоих. Ты приносишь три тысячи. Я добавляю девятнадцать. И ты сейчас говоришь, что я слишком много трачу?
– Я говорю, что можно экономнее.
– Например?
– Не знаю. Не покупай дорогое.
– Окей.
Я встала. Пошла к холодильнику. Открыла. Достала пакет с чеками – я их собираю, привычка.
– Смотри. Вот чек на четыре тысячи – это твой любимый стейк, который ты просил в прошлую субботу. Вот на полторы – пиво твоё, шесть бутылок. Вот на восемьсот – колбаса, которую ешь на завтрак ты, а не я. Я ем овсянку, она стоит сто двадцать.
Я положила чеки перед ним. Целую горку. Он даже не глянул.
– Лариса, не передёргивай.
– Я не передёргиваю. Я показываю.
– Я просто говорю, что можно тратить меньше.
– Хорошо. Давай тогда так. С завтра делим всё пополам. Ты за свою еду – сам. Я за свою – сама. Холодильник – две полки. Твоя – твоя, моя – моя.
Он молча выключил калькулятор. Тут же сложил листок и убрал в карман.
– Не утрируй.
– Я не утрирую. Это и есть «экономнее». Я готовлю себе. Ты – себе. Будешь есть гречку – ешь. Захочешь стейк – покупай и жарь.
– Так не делается.
– А как делается, Вадим? Объясни. Я плачу за квартиру. Я плачу за коммуналку – большую часть. Я покупаю еду на нас. И ты ещё говоришь, что я много трачу. Что я делаю не так?
Он молчал.
– Скажи мне, – продолжила я. – Если я сейчас завтра уеду, у тебя на еду на месяц – сколько денег останется? Сорок пять зарплата минус пять коммуналка – сорок. Из них – ты сам говорил – двадцать на машину и кредит. Двадцать на всё остальное. На еду, на пиво, на рыбалку, на бензин. Прокормишь себя на двадцать?
– Лариса, прекрати.
– Нет, я хочу знать.
Он встал. Пошёл в кухню. Я слышала – открыл холодильник, достал пиво.
Я взяла телефон и набрала Ольгу. Подругу с института. Ольга у меня единственная, кто всё это видит со стороны.
– Оль, привет.
– Лар, что у тебя? Голос странный.
– У меня Вадим устроил лекцию о том, что я слишком много трачу. На еду. Двадцать две тысячи. На двоих.
Ольга помолчала.
– Лар. Лариса. Послушай меня. Он сидит у тебя на шее уже четыре года. Просто открой глаза. У тебя своя квартира. Ты зарабатываешь больше. Ты его кормишь. Ты гладишь ему рубашки. Ты у него прислуга, Лар.
– Не прислуга.
– А кто? Жена? Вы не расписаны. Хозяйка дома? Дом твой. Тогда кто?
Я молчала. Ольга молчала.
– Лар, сколько ему лет?
– Тридцать восемь.
– Взрослый мужик. Который не может прокормить сам себя. И при этом учит тебя экономить. Ты сама себя слышишь?
Я положила трубку. Села на пол в коридоре. Прислонилась спиной к стене.
Из кухни доносилось бульканье – он пил пиво из горла. По привычке. Он всегда пил из горла, даже когда я ставила стакан.
И я подумала – а ведь Ольга права. Ведь я действительно его кормлю. Ведь это его еда тоже была в тех чеках.
Я встала. Пошла на кухню.
– Вадим. Завтра идёшь в магазин сам. Список напишу. На неделю.
– Не пойду.
– Тогда ешь то, что есть в холодильнике. Я больше не покупаю.
Он засмеялся.
– Лариса, ты совсем что ли?
– Совсем.
И ушла спать. Спала плохо. Но – спала.
Утром в холодильнике был йогурт, овсянка, сыр и помидоры. Я съела свой завтрак и ушла на работу.
Что он ел – не знаю. И впервые мне было всё равно.
* * *
В субботу вечером он пришёл с работы поздно. Я уже стелила постель – устала за неделю.
Он зашёл в спальню. Сел на край кровати. Молча.
– Что? – спросила я.
– Лар, у меня в понедельник важная встреча. С начальством. Надо при всём параде.
– И?
– И мне нужно семь рубашек на неделю. Глаженых.
Я посмотрела на него.
– Окей. Гладильная доска в шкафу. Утюг там же.
– Лариса.
– Что?
– Ты гладишь. Всегда гладила.
– Я гладила, потому что мне было не сложно. Сейчас – сложно.
Он встал. Прошёлся по комнате. Я уже знала эту его манеру – ходит, думает, как сказать. Готовится. Я лежала на кровати поверх одеяла и смотрела в потолок.
– Лариса. У меня в понедельник смена в восемь. Мне в полседьмого выходить. Я не успею сам погладить.
– Гладь в воскресенье.
– В воскресенье я с пацанами на рыбалку.
– Тогда сегодня. Сейчас. Доска вон, в шкафу.
И вот тут он сказал то, что я помню дословно. Каждое слово. Я и через год буду помнить.
– Лариса. Ты будешь вставать в пять утра в понедельник. И гладить мне рубашки. На всю неделю. Это твоя обязанность как женщины.
Я закрыла глаза. Тут же открыла. Посмотрела на него.
– Повтори.
– Что повторить?
– Всё. От начала. Громко.
– Лариса, не строй из себя. Ты будешь вставать в пять утра и гладить. Я мужик, я работаю, мне нужны рубашки. Точка.
Я села на кровати. Спустила ноги на пол. И вот тут у меня в голове было тихо. Совсем. Никаких мыслей – «как сказать», «как обидеть», «как помириться». Просто тихо.
Я встала. Подошла к шкафу. Открыла дверцу. Достала гладильную доску – ту самую, которую я купила в две тысячи двадцать втором за четыре тысячи восемьсот рублей. Она стояла у меня в шкафу четыре года.
Я раскрыла её посреди спальни. Поставила. Принесла утюг. Подключила в розетку. Положила сверху первую рубашку – синяя, в полоску, я её утром из стирки достала.
– Вот, – сказала я. – Доска. Утюг. Рубашка.
Он смотрел и не понимал.
– Ты что делаешь?
– Гладильную доску ставлю. Ты же сам сказал – тебе нужны рубашки в понедельник. Гладь.
– Лариса!
– Я свою часть сделала. Постирала. Принесла. Установила. Дальше – ты.
Он стоял посреди комнаты в одних трусах – уже разделся, готовился спать.
– Ты издеваешься?
– Нет. Я сплю. У меня в понедельник тоже смена. И встреча с поставщиком. Мне в пять утра вставать – не вариант.
И я легла. Накрылась одеялом. Отвернулась к стене.
Он стоял ещё минуты две. Я слышала его дыхание. Потом сказал тихо:
– Ты пожалеешь.
– Может быть. Но не сейчас.
Он вышел из спальни. Хлопнул дверью так, что зазвенело в стекле.
Я лежала в темноте. Сердце билось ровно. Ни страха, ни сожаления. Только усталость – огромная, четырёхлетняя. Очень глубокая.
И ясная мысль в голове: «Утром его здесь не будет».
Не его. А меня с ним. Я приняла решение, пока он стоял в трусах посреди спальни.
* * *
Утром я встала в семь. Не в пять. Спокойно, без будильника – по привычке.
Вадим уже сидел на кухне, в той же рубашке, в которой пришёл вчера. Помятой. Перед ним – чашка кофе и ноль рубашек. Гладильная доска так и стояла в спальне посреди комнаты.
– Доброе утро, – сказала я.
Он не ответил.
– Вадим. Нам надо поговорить.
Он поднял глаза. Усталые, с красными белками.
– Говори.
– Ты съезжаешь. Сегодня.
Он поставил чашку.
– Что?
– Это моя квартира. Ты мне больше не подходишь. Собирай вещи. До вечера.
– Лариса. Из-за рубашек?
– Не из-за рубашек. Из-за всего. Из-за «у мамы лучше», из-за «много тратишь», из-за «ты живёшь у нас». Из-за пяти тысяч на коммуналку и трёх – на еду. Из-за того, что ты в трусах требуешь, чтоб я в пять утра вставала. Из-за четырёх лет.
– Лариса, ты не имеешь права меня выгонять.
– Имею. Это моя квартира. Ты тут не прописан. Ты тут не муж. Ты тут – сожитель, который перестал меня устраивать.
Он молчал.
– До восьми вечера, – сказала я. – Ключи на столе оставишь.
И ушла на работу. Я не плакала. Не дрожала. Просто шла к метро и думала – какая очень тёплая сегодня погода.
Вечером я вернулась. Его не было. Шкаф – пустой наполовину, его половина. Полки в ванной – тоже. Гладильная доска так и стояла посреди спальни. Я её сложила и убрала.
Ключи лежали на кухонном столе. Рядом – записка:
«Ты пожалеешь. Мама всё расскажет родне. Будешь одна.»
Я смяла её и выбросила.
* * *
Прошло три недели.
Вадим живёт у Тамары Петровны. Я знаю, потому что Тамара Петровна звонила мне четыре раза. Один раз даже приехала под подъезд – я не открыла.
В трубку она кричала, что я «сломала ему жизнь», что «он на грани», что «после такой как я порядочную девушку найдёт за неделю». Я слушала молча. Не отвечала. Положила трубку и заблокировала номер.
Вадим не звонит. Молчит. Но через общих знакомых дошло – «Лариса оказалась стервой, выгнала на улицу».
Не на улицу. К матери. В сорок восемь лет такой Тамары Петровны он там, я думаю, ненадолго. Но это всё-таки уже не моя забота.
А я сплю. Впервые за четыре года – сплю до семи. Не вскакиваю на «Лар, кофе» в шесть. Не глажу рубашки в воскресенье вечером. Не считаю чеки. Не оправдываюсь за двадцать две тысячи на еду.
В кухне у меня тишина. На холодильнике висит магнит – «Котова Лариса Сергеевна». Я его сама купила. Чтобы помнить, чья тут квартира. Очень полезный магнит.
Гладильная доска снова в шкафу. Стоит, ждёт, когда мне понадобится. А мне – не нужна. У меня всего три блузки на работу, я их вешаю на плечики после стирки и они сами разглаживаются.
Перегнула я тогда с гладильной доской? Или четыре года – это уже многовато для глажки чужих рубашек?
Что бы вы сделали на моём месте, девочки – пошли бы к утюгу в пять утра или указали бы мужику на доску?
