Свекровь умерла в конце марта. Марина узнала об этом от мужа — он позвонил ей на работу, и голос у него был странный, будто он сам не знал, что чувствует. Свекровь, Тамара Ивановна, умерла в своём доме, одна, от остановки сердца. Ей было пятьдесят четыре года.
Марина тогда не знала, что это начало. Она думала — ну, умерла и умерла. Она не любила свекровь, да и любить её было не за что. Тамара Ивановна пила запоями, сожительствовала с каким-то мужиком по кличке Гвоздь, который тоже пил, и вместе они следили за Гришей, братом Тамары Ивановны, инвалидом с детства. Грише было сорок два года, но по уму он оставался лет на семь-восемь. Родился он с родовой травмой, и с тех пор вся его жизнь была чередой больниц, интернатов и возвращений домой, где его спаивали и снова отправляли куда-то.
Дом, в котором жила Тамара Ивановна, был огромный, построенный ещё дедом Димы, с большим двором, с сараем и погребом. Когда-то это было крепкое хозяйство, но за последние годы дом обветшал, крыша просела, окна покосились, а участок зарос бурьяном. Тамара Ивановна не следила за домом, она пила.
На похороны пришли немногие. Марина стояла в стороне, держа за руку Лену, дочке было пять лет, и она не понимала, почему все такие серьёзные и почему дядя Гриша громко плачет.
Гриша действительно плакал навзрыд, как ребёнок, у которого отняли игрушку. Он не понимал, что такое смерть, но понимал, что Томы больше нет и что теперь он остался один.
Дима стоял рядом с гробом и смотрел на мать. Марина видела, как у него дрожат руки. Он не плакал. Дима не был близок с матерью. С восемнадцати лет он жил отдельно, снимал комнату в городе, работал и старался не вспоминать о доме. Дом был страшным сном, который он хотел забыть. Но теперь мать умерла, и дом остался, вместе с Гришей, который сидел на похоронах и раскачивался, обхватив колени, и повторял:
— Тома, Тома, Тома.
После похорон они поехали в дом. Марина никогда здесь не была, Дима не привозил. Он говорил: «Там ничего хорошего нет». Но теперь надо было решать, что делать с Гришей.
Дом встретил их тяжелым запахом. Стены были покрыты жёлтыми пятнами, обои висели клочьями, на полу грязь, окурки, пустые бутылки. В комнате, где жил Гриша, стояла кровать с продавленным матрасом, тумбочка с отломанной дверцей и телевизор, который не работал. В остальных комнатах было не лучше — Тамара Ивановна и Гвоздь жили в двух комнатах, остальные стояли запертыми, и в них было всё то же самое — грязь, хлам, запустение.
Гриша сидел на кровати и смотрел на них.
— Гриша, — сказал Дима. — Ты меня помнишь? Я Дима. Твой племянник.
Гриша молчал. Потом спросил:
— А Тома где?
— Она умерла, — сказал Дима. — Мы тебе говорили на похоронах.
— Тома не умерла, — Гриша покачал головой. — Она уехала.
Дима вздохнул. Марина стояла в дверях и смотрела на мужа, который пытается говорить с человеком, который не понимает слов, на Гришу, который ждёт сестру, которая никогда не вернётся, на запущенный дом. Она думала: «Господи, что мы будем делать?»
— Дима, — сказала она. — Нам надо решать. Его нельзя здесь оставлять одного.
— Я знаю, — сказал Дима.
— Что мы будем делать?
— Не знаю. Что-нибудь придумаем.
Они придумали — оформить временную опеку и сдать Гришу в интернат. Это казалось логичным: Гриша инвалид, ему нужен уход, они не могут его обеспечить. Дима пошёл в соцзащиту, написал заявление, собрал документы. Марина помогала — ездила с ним, стояла в очередях, заполняла бумаги. Это заняло две недели.
В интернат Гришу не взяли. Марина и Дима сидели в кабинете заведующей и слушали, как она объясняет, что у Гриши гепатит С, а с таким диагнозом в их учреждение не берут. Есть областной интернат, но там очередь на три года. Есть частные пансионаты, но они стоят денег, которых у Марины и Димы нет.
— Что нам делать? — спросил Дима.
— Не знаю, — сказала заведующая. — Это ваша проблема.
Они вышли на улицу. Был апрель, снег сошёл, но было холодно. Марина смотрела на мужа и видела, что он в шоке.
— Что мы будем делать? — спросила она.
— Будем жить с ним, — сказал Дима. — В доме.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. Ты не понимаешь, что мы не сможем уехать, не сможем отдохнуть, не сможем ничего. Ты не понимаешь, что это конец нашей жизни.
Дима молчал. Потом сказал:
— Это мой дядя. И дом наш. Кто-то должен.
Марина отвернулась. Она хотела кричать, но кричать было не на кого.
Они переехали в дом свекрови окончательно. Марина вошла в дом и поняла, что ремонт — это не просто слово. Стены были сырые, полы скрипели, в подвале стояла вода. Но деваться было некуда. Они привезли вещи, расставили мебель, попытались создать хоть какой-то уют. Марина клеила обои в коридоре, Дима чинил крышу, Лена играла в своей комнате.
Гриша ходил по дому и всё трогал. Он открывал шкафы, вытаскивал вещи, бросал их на пол. Он не понимал, что это чужое. Он не понимал, что так нельзя. Марина пыталась ему объяснять, но он не слушал. Он просто делал то, что хотел.
Первые недели были кошмаром. Гриша не спал по ночам — ходил по дому, включал свет, открывал двери. Он не мог сам сходить в туалет — Марина водила его, как ребёнка. Он кричал, если что-то было не по его, и крик был такой, что Лена просыпалась и плакала.
А потом началось то, чего Марина боялась больше всего. Гриша начал пачкать. Начал ходить под себя. Где стоял, там и делал. Марина убирала, мыла полы, проветривала, но запах оставался. Он въедался в стены, в мебель, в одежду. Марина покупала освежители, ставила ароматические палочки, но это не помогало.
— Дима, — сказала она однажды вечером, когда Гриша снова сходил в коридоре. — Я так больше не могу.
— Я знаю, — сказал Дима.
— Что ты знаешь? Ты знаешь, что я устала? Ты знаешь, что я не могу больше это нюхать?
— Я знаю. Я тоже не могу.
— Тогда что мы будем делать?
— Не знаю.
Марина смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Она хотела кричать, но кричать было бессмысленно. Дима не мог ничего изменить. Никто не мог.
Потом Гриша начал ломать вещи. Он рвал обои — Марина клеила их три раза, и три раза он сдирал их за неделю. Он бил посуду — Марина прятала тарелки в шкаф, но он находил их и бил. Он ломал мебель — отломал дверцу у шкафа, сломал стул, разбил зеркало в прихожей. Марина пыталась его останавливать, но он не слушал. Он просто делал то, что хотел.
Однажды он ударил кота. Марина увидела это случайно — кот сидел на подоконнике, Гриша подошёл и сбросил его. Кот упал, замяукал, убежал. Марина закричала на Гришу, и он заплакал. Он всегда плакал, когда на него кричали.
А потом он попытался напугать Лену. Марина была на кухне, когда услышала крик дочери. Она прибежала в комнату и увидела, что Гриша стоит над Леной и что-то говорит страшно, с улыбкой. Лена плакала и звала маму. Марина схватила Гришу за руку, оттащила, заперла в его комнате. Впервые за всё время она закричала на него с ненавистью.
— Ты не подходи к ней! Слышишь? Не подходи! Я тебя убью, если ты её тронешь!
Гриша плакал, кричал, бил в дверь. Марина стояла и смотрела на дверь, и чувствовала, как внутри всё дрожит.
Вечером она сказала Диме:
— Он не должен находиться с Леной. Никогда. Ты понимаешь?
— Понимаю.
Марина посмотрела на мужа. Ему двадцать семь лет, а за последнее время он стал выглядеть на сорок. Она хотела что-то сказать, но не сказала. Слова кончились.
Пенсия Гриши уходила вся. Марина считала: еда для Гриши — двадцать тысяч, потому что он ел как не в себя, жрал, а не ел. Он ел всё, что видел. Он открывал холодильник и съедал всё, что там было. Он находил запасы и уничтожал их. Этим летом Марина сделала засолки — тридцать пять банок огурцов, двадцать банок варенья, ещё компоты, ещё салаты. Она работала три дня, стояла у плиты, крутила банки, чтобы зимой было что есть. А потом они несколько дней не лазили в погреб. Когда залезли, он был пустой. Гриша съел всё.
Марина стояла в пустом погребе и смотрела на полки. Она не плакала. Она уже не могла плакать. Она просто стояла и смотрела.
А Гриша сидел на кухне и улыбался.
— Вкусно, — сказал он. — Очень вкусно.
Марина посмотрела на него и почувствовала, как внутри поднимается ненависть — такая сильная, что она испугалась. Она хотела ударить его, хотела закричать, хотела сделать что-то, что нельзя. Но она не сделала. Она просто ушла в свою комнату и закрыла дверь.
Соседи начали жаловаться. Гриша выходил на улицу, подходил к людям, просил деньги. Он заходил в чужие дворы, брал вещи, которые ему не принадлежали. Тётя Валя, соседка напротив, пришла однажды и сказала:
— Мариночка, ты уж прими меры. Он людей пугает. Дети боятся.
— Я пытаюсь, — сказала Марина.
— Пытаешься, а он ходит. Ты уж запри его, или привяжи.
— Он человек, а не собака.
— Человек, — согласилась тётя Валя. — Но беспокойный. Ты уж как-нибудь…
Марина закрыла дверь. Она стояла в коридоре и смотрела на стену. Обои, которые она клеила неделю назад, уже висели клочьями. Гриша сорвал их утром, пока она была на работе.
Однажды он сбежал. Марина пришла с работы, а его нет. Она искала его два часа — ходила по улицам, спрашивала у соседей, заглядывала в каждый двор. Нашла у магазина — он сидел на ступеньках и просил у людей деньги. Ему дали триста рублей. Он купил шесть булок хлеба и съел все.
Марина привела его домой. Он шёл рядом, улыбался, что-то бормотал. Она не слушала. Она думала только об одном: «Когда это кончится?»
А потом Дима сломался. Марина зашла в комнату и увидела, что муж сидит на кровати и плачет, сжав кулаки. Она села рядом, хотела обнять, но он отстранился.
— Я устал, — сказал он. — Я так устал, Марина.
— Я знаю.
— Я не могу больше. Я не могу смотреть, как он жрёт, как он пачкает, как он ломает. Я не могу слышать, как он кричит. Я не могу!!!
Ночью Марина не спала. Она лежала и слушала, как Гриша ходит по дому. Она думала о том, что когда-нибудь Гриша умрёт. Может, он умрёт и тогда они вздохнут. Тогда они заживут.
Марина закрыла глаза и почувствовала, что не стыдится этой мысли. Она не стыдилась уже давно.
Утром она встала, приготовила завтрак, разбудила Лену, собрала её в садик. Гриша уже сидел на кухне и ждал еду. Марина дала ему кашу, он съел и попросил ещё. Она не дала. Он начал кричать.
Вечером пришёл Дима. Он был злой, на работе были проблемы. Марина разогрела ужин, они сели за стол. Гриша уже поел и сидел в своей комнате. Лена играла в своей. Было тихо.
— Я звонил в соцзащиту, — сказал Дима. — В область. Там есть интернат, но он платный. Или очередь — три года.
— Три года, — повторила Марина.
— Три года.
— Мы не протянем три года, Дима.
— Протянем. Куда мы денемся.
Марина посмотрела на него. Он сидел, уставившись в тарелку, и жевал. Она хотела что-то сказать, но не знала что. Всё, что можно было сказать, было уже сказано.
— Дима, — сказала она.
— Что?
— Я не знаю, сколько я ещё выдержу.
Дима поднял голову. Посмотрел на неё.
— Я знаю, — сказал он.
Они сидели и молчали. За окном темнело. Где-то играло радио. Гриша в своей комнате что-то бормотал. Лена в своей смеялась.
Марина встала, подошла к окну. Она смотрела на улицу — на дома, на заборы, на дорогу. Она думала о том, что когда-то — давно, в другой жизни — она мечтала о чём-то другом. О квартире, о путешествиях, о спокойных вечерах. Теперь она мечтала только об одном: чтобы Гриша умер. Тихо, во сне, без боли. Чтобы это кончилось.
Она знала, что это плохо. Она знала, что за такие мысли надо себя ненавидеть. Но она не ненавидела. Она просто ждала.
Прошёл месяц. Потом другой. Гриша не умер. Он продолжал жить — ел, пачкал, ломал, кричал. Марина продолжала убирать, мыть, готовить, терпеть. Дима продолжал работать, искать варианты, молчать. Лена продолжала бояться, прятаться, плакать.
Однажды утром Марина нашла Гришу в коридоре — он сидел на полу и размазывал по стене что-то коричневое. Она сначала не поняла, что это, а потом поняла, и её вырвало. Она стояла, согнувшись, и её рвало, а Гриша смотрел на неё и улыбался.
— Красиво, — сказал он. — Смотри, как красиво.
Марина вытерла рот, выпрямилась.
— Дима, — позвала она.
Он пришёл, посмотрел, ничего не сказал. Он просто взял тряпку и начал убирать. Марина смотрела на него и думала: «Мы никогда не выберемся. Никогда».
Это никогда не кончится. Она знала это.
