Свою первую настоящую истерику Ваня помнил очень хорошо. Тем более, что тогда он был, по словам матери, уже «взрослым мужиком» — пять лет.
…Они пришли в стоматологию, долго ходили по разным кабинетам, а потом мама, переговорив с очередным доктором, странно улыбнулась Ване и подтолкнула его в спину: «Ну иди. Сейчас доктор тебя быстренько полечит, и мы пойдем домой.»
Несмотря на то, что в те времена зубы детям лечили практически всегда без обезболивания, стоматологов Ваня не боялся. Он понимал, что надо чуть-чуть потерпеть, зато потом все будет хорошо. «Будет сильно больно?» — все-таки уточнил он у мамы. — «Вообще не больно!» — обнадежила она его. — Ну иди, иди, не задерживай доктора!»
В кабинете врач подтвердил мамины слова: «Не больно, не больно! Я вообще делать ничего не буду. Ватку на зубик положу — и все. Открывай рот!» — Ваня послушно открыл рот и в следующую секунду чуть не потерял сознание от боли, пронзившей, казалось, все его тело: у мальчика даже в глазах потемнело. «Ну вот и все, — жизнерадостно констатировал врач. — Вот он, твой зубик!»
Но Ваня его не слышал. Он не плакал — он орал. Орал так, как никогда в жизни. В этом крике смешалась и боль, и страх, и чувство несправедливости, и обида за такой подлый обман.
Они с мамой уже вышли на улицу, но кричать Ваня не перестал. Его лицо покраснело, руки мелко подрагивали, в коленях была какая-то слабость — он едва мог идти. «Ну-ка, прекрати! — мама довольно сильно шлепнула его пониже спины. — Не позорь меня! Ведешь себя, как баба!» Но «верное средство» в этот раз почему-то не сработало: несмотря на крики и периодические шлепки матери, мальчик кричал всю дорогу до дома, а уже в квартире, кое-как раздевшись, буквально упал на кровать и уснул.
Из той ситуации он сделал очень взрослый вывод: никому доверять нельзя. Обманут. А для мамы гораздо важнее его поведение в общественном месте и «что скажут люди», чем самочувствие ее сына.
Вторая истерика случилась у Вани через год. Они с мамой вышли из дома и только тогда мама сказала, что они едут в гости к ее лучшей подруге — Ольге. «Мам, я не хочу к тете Оле, — возразил Ваня, останавливаясь. — Ее дочки в прошлый раз… Обижали меня. Сильно. А я не мог ответить, потому что девочек бить нельзя.» Это было правдой: дочерям Ольги было восемь и десять лет и каждый раз их «игры» становились все более жесткими и даже жестокими.
Мама отказывалась слушать сына, говорила, что он ябеда и врун, и она не желает слушать его выдумки и клевету на хороших девочек. Из этой ситуации Ваня сделал следующий вывод: даже самый близкий человек может тебе не поверить и принять сторону твоего врага.
Сейчас же, стоя на автобусной остановке, он в десятый раз повторял маме, что не хочет никуда ехать. Он готов остаться дома и ждать маму, тихонько играть с игрушками. «Последний раз спрашиваю — не поедешь? — с угрозой спросила мама. — «Нет.» — «Ну и оставайся!» — она зашла в подошедший автобус, оставив Ваню одного.
Это было не просто страшно — это была настоящая катастрофа. Он, конечно, иногда оставался играть во дворе без мамы, но это был их двор! Рядом были друзья, а на скамейке около подъезда сидели знакомые бабушки, которые присматривали за детворой. Сейчас он был совсем один. Он даже домой пойти не мог, хоть и знал дорогу: у него не было ключа.
Он не знал, что мама сошла на следующей остановке, которая была совсем рядом — буквально за углом, — а потому вернулась довольно быстро, буквально минут через пять. Может, чуть больше. И увидела, как Ваня, рыдая, о чем-то рассказывает… милиционеру!
Она бегом рванулась к сыну, схватила его на руки, принялась обнимать и целовать, а потом рассказала милиционеру о том, что ребенок в последний момент выпрыгнул из автобуса, обидевшись на то, что она не купила ему мороженое. Милиционер погрозил Ване пальцем и ушел, а мама, шлепнув сына в очередной раз, прошипела, что скоро ее терпение закончится, и Ваня поедет в детский дом.
Перспектива была довольно реальной. Родители Вани и сами были сиротами, оба воспитывались в интернате. Папы на этом свете уже не было, вот и получалось, что мама — единственный родной человек Вани. Если он ей будет не нужен, то не будет нужен никому. И Ваня сделал еще один вывод: несмотря на то, что мама сказала неправду милиционеру, несмотря на то, что оставила его одного, ему надо замолчать. Прямо сейчас. И в дальнейшем держать эмоции под контролем, как бы больно и обидно не было.
А мама обрадовалась. Она не знала, о чем именно думал ее сын, но поняла, что он очень испугался детского дома. Вот и отлично. Она нашла тот ключик, с помощью которого ребенком можно управлять без криков и нервотрепки.
Справедливости ради, особых поводов для ругани Ваня практически не давал. Он был довольно послушным ребенком, не хулиганил, не дрался и по мере сил помогал матери с домашними делами — уже умел мыть посуду и подметать пол. А после той истории на автобусной остановке стал тихим и молчаливым — даже с вопросами не приставал и почти ничего не просил. Золото, а не ребенок!
Однако ради профилактики, чтобы не забывался, мама периодически находила возможность к чему-нибудь придраться и пустить в ход любимый аргумент: не будешь делать, как я сказала — поедешь в детдом.
Впервые система дала сбой, когда Ване было четырнадцать. После очередной угрозы он молча достал свой чемоданчик, с которым каждое лето ездил в пионерский лагерь, и начал аккуратно складывать в него вещи. «Я готов, — сказал он ошарашенной матери через полчаса. — Поедем. Я прочитал Макаренко — у него даже в колонии для преступников вполне сносные условия были. Уверен, что в детском доме, по крайней мере, не хуже. Поехали.»
Потом была истерика, правда, уже со стороны матери, которая кричала о том, что она вырастила бездушного робота, который готов променять мать на чужих людей. «То есть, сегодня не едем?» — равнодушно уточнил Ваня и, после того, как мать хлопнула дверью кухни, также аккуратно разложил вещи по полкам шкафа. В тот день он понял, что мать права — ему, действительно, было не принципиально, где жить. Он больше не боялся этих угроз. И не испытывал ровно никаких эмоций.
… Годы шли. Ваня повзрослел. Женился он поздно: ему все время казалось, что он не способен никого любить. А потом встретил Настю, с которой почувствовал себя счастливым. Почти. Потому что те детские установки по-прежнему оставались с ним.
Настя сначала сердилась и обижалась, называла Ваню «черствым сухарем». А в один прекрасный вечер, когда они сидели на диване смотрели какой-то скучный фильм, Ваня, увидев, как на экране мать оставила малыша на детской площадке и демонстративно пошла в сторону подъезда, вдруг побледнел и изменился в лице. «Ты чего?» — удивилась Настя, а его вдруг прорвало.
К огромному удивлению Вани, девушка не стала высмеивать его, называть слабаком и говорить о том, что «мать есть мать». Она посоветовала пройти курс психотерапии. «Свою маму ты не изменишь, — сказала она. — Да и свое отношение к ней тоже. Но ты можешь изменить свою жизнь. Вернее, свое отношение к ней. Да и ко мне тоже. С тобой иногда ужасно трудно, но только сейчас я поняла, как тебе тяжело с самим собой. И, если хочешь… Если тебе это нужно… Я могу поехать с тобой. Хотя бы первый раз.»
Ваня удивленно посмотрел на нее, потому что это было что-то новое для него. Его не ругали за то, что он поддался эмоциям, не угрожали, а предлагали помощь. «Даже не знаю, — медленно проговорил он. — Но обещаю подумать.»
Терапия заняла два года. Ваня не превратился в другого человека. Он по-прежнему был сдержанным и не слишком эмоциональным, но он учился верить и доверять. Он поклялся себе, что, когда у них с Настей родится ребенок, он никогда не будет ему врать, угрожать и уходить от него — даже для виду. Даже для того, чтобы напугать.
А мама… Мама как-то быстро старела и чувствовала себя все хуже. Ее характер сделался совсем несносным. Она капризничала, жаловалась на здоровье, но по врачам ходить отказывалась.
С огромным трудом Ване удалось уговорить ее съездить в хорошую частную клинику — где нет очередей, а доктор найден по рекомендации друзей. Мама согласилась, а уже у самого входа остановилась и сказала, что никуда не пойдет и вообще хочет домой.
«Не хочешь? Дело твое! Оставайся одна со своими капризами и болячками! А я поеду домой!» — выкрикнул Ваня… в своих мыслях. И ужаснулся. Неужели они поменялись ролями? Неужели он готов также, как его мать, бросить ее одну в незнакомом месте и просто уехать?
«Мам, — вздохнув, он взял ее под руку. — Я тоже не хочу. Но сделать это надо. Тебе. А, если ты боишься, то я буду рядом с тобой. И сегодня, и в следующий раз. Я тебя не оставлю.»
Мама презрительно фыркнула, вырвала руку и зашла в поликлинику. А Ваня вдруг почувствовал, что призраки прошлого над ним больше не властны. По крайней мере, теперь он точно знает, как поступать нельзя. Родители — пример для детей. Пусть иногда и отрицательный.
