Вечер уговаривал день к завершению и превращал небо в бесконечный океан, в котором купались крикливые птицы. Медленно вклинивался в небесный океан закат. Тишина охватила весь город, не было грохота ворот и скрипа калиток, надрывного скрежета ведер у колодца. Белели храмы и монастыри. Здесь, в Верхотурье, прошло незабываемое детство многих счастливых людей.
Всю эту красоту созерцали Тая и Витюшка, забравшись по приставной лестнице на чердак, они сидели рядком и молчали, свесив ноги прямо из широкого окна, удивлялись живописным картинам вечернего города. Глаз оторвать от красоты, которая открылась перед ними бесконечным пространством, было невозможно. Внизу, под горкой, сразу за огородом, текла спокойно полноводная Тура, на повороте она ударялась в Троицкий Камень, где красовался Свято-Троицкий храм. Из-за Камня выныривал пешеходный мостик, по нему торопливо продвигались на другой берег две женщины. Чуть дальше за Камнем виднелись в дымке, поднимавшейся от воды, размытые очертания разбитого женского монастыря.
На том берегу, прямо у реки, паслись коровы. Пастушок, пацаненок лет двенадцати, сидел на камне и строгал палку ножиком. А вокруг него была та же тишина, ни движения по улицам, ни шума, лишь из леса по тропе возвращались грибники с полными корзинками. В Верхотурье всегда рано укладывались спать. И вставали рано.
Вниз по огороду медленно шел дед с косой. У забора и на лужайке после проливных дождей высоко поднялась сочная трава. Иван Никифорович за лето успевал выкашивать три-четыре раза зеленые островки в огороде, за ним и еще перед домом. Траву переворачивал утром и вечером, а высохшую собирал в тележку, вез к сеновалу и вилами закидывал наверх.
Брат и сестра теперь с интересом наблюдали за ним, как он умело и легко размахивал косой, а трава укладывалась ровненькими рядами, сверкающими свежей зеленью. И только слышалось в полной вечерней тишине:
– Жих, жих, жих…
– Дедушка, мы здесь! – крикнула ему Тая.
Иван Никифорович остановился, посмотрел наверх, увидев внуков на чердаке, улыбнулся и ответил:
– А я здеся. Не свалитесь! Шли бы спать.
– Ладно, – согласилась Тая.
Еще раз, медленно осмотрев все вокруг, девочка сказала брату:
– Пошли спать.
– Ага. Тая, а давай завтра утром заберемся сюда и посмотрим на город, как он просыпается.
– Так ты же спишь, когда город просыпается, и я сплю, а тут все в пять часов в стада коров провожают.
– Тогда давай заберемся после завтрака.
– Давай.
Тая начала спускаться первой, не оглядываясь, она проверяла ногами каждую ступеньку, прежде чем наступить на нее. Витюшка спускался следом, тоже ощупывая ногами ступеньки. Этому их научила бабушка. Антонина Никитична знала, что запрещать интересное и познавательное ребятне бесполезно. Дети все равно полезут на чердак, хотя бы для того, чтобы открыть старинный сундук и узнать, что в нем хранится, поэтому она просто рассказала внукам, как правильно подниматься и спускаться по приставной лестнице. И чтобы вниз не смотрели!
В избе было тихо. Бабуля похрапывала на печи. Наташа, Вера, Игорь, приехавшие тоже на лето к бабушке и дедушке, после ужина обычно читали книги, пока в комнате было светло. Изредка слышался только шелест переворачиваемых страниц, но как только свет ускользал, а комната наполнялась первыми сумерками, дети закрывали книжки. Электричество Иван Никифорович и Антонина Никитична экономили и приучили к этому внуков. Младшенькие, Тая и Витюшка, читать не стали, а сразу легли спать. Вскоре вернулся дед, он пил чай с ватрушками за длинным семейным столом один. Припозднился с ужином, целый день работал – сколько дров наколол во дворе. Завтра внуки с бабушкой станут складывать их в поленницу, двор подметут – наведут порядок.
Ночь склонилась над городом, как будто внимательно присматривалась и прислушивалась: все ли в порядке, все ли улеглись в удобные кровати, на перовые подушки, под лоскутные одеяла? Редкий прохожий чуть угадываемой тропой промелькивал по набережной, торопясь домой. В двух окнах за рекой еще не погас свет, но город спал. Спали река, храмы, монастыри, лес, деревянные домики, тротуары, огороды, баньки… Не было пастушонка за рекой, который видел, наверное, пятый сон, причмокивал губами, будто пил из кружки во сне вкусное парное молоко от сытой коровы. Ночная мягкота увеличивала свою силу и медленно захватывала вокруг задумчивое пространство. А в избе Карамкиных, в той комнате, что окнами выходила на Туру, дружно посвистывали носами внуки.
II
Завтракали обычно Карамкины в девять часов. Но Антонина Никитична просыпалась очень рано, в начале пятого разжигала печь, аккуратно выкладывала на противень готовое тесто круглыми булочками, а на следующем противне загибала тесто толстыми полумесяцами, каравайками. Затем будила Ивана Никифоровича, и, взяв подойник, пока печь протапливалась, шла доить коровушку. В пять пятнадцать дед выгонял Атушку из хлева на улицу и провожал ее в стадо.
Бабуля же, вернувшись в дом, процеживала парное молоко через марлю в трехлитровые банки и в большой кувшин. Банки уносила в подпол, в холод, кувшин оставался на столе. Разгребала угли в русской печи по сторонам и ставила в нее противни. Пока стряпня подрумянивалась, хозяйка подметала пол в комнате, кухне, сенках. Сор, собрав в совок, закидывала в небольшую печку, которая находилась в столовой. Вымыв руки, доставала выпечку, обмакивала гусиное перо в топленое сливочное масло и, не торопясь, аккуратно водила им по булочкам и каравайкам. Булочки были с повидлом. Сваренные вкрутую яйца Антонина Никитична выложила на большое блюдо. Закончив с завтраком, она выгребла из печи еще не погасшие угли в ведро, и, закрыв заслонку, усаживалась за прялку.
Внуки просыпались один за другим медленно, потягивались, зевали. Вставали не сразу, а нежились в постельках. Потом, зачерпнув ковшиком воды из ведра на кухне, бежали в сени, где стоял летний рукомойник. Чистили зубы, а умывались ледяной водицей, которую дед приносил по утрам из колодца, садились завтракать. После завтрака Наташа и Вера мыли посуду, а Игорь вытирал сухим полотенцем.
Утром мальчишки обычно с дедом уходили на рыбалку, а внучки с бабушкой принимались за прополку грядок, пока солнце не дало всем жару. Делая перерывы, они отдыхали прямо на крылечке бани, с удовольствием ели свежий лук, разломив каравай, подсолив ломти, запивали вкуснотень молоком из железных кружек. Затем они складывали аккуратно дрова в поленницу, Наташа и Вера вымели двор, сложили щепки в ведро. Бабушка, прихватив его, ушла готовить обед, теперь она растапливала маленькую печь в столовой, а девчонки обычно после полезных огородных работ доставали из коробок пупсов и играли в палисаднике в «матери – дочки, матери – сыночки».
Тая и Витюшка забрались на чердак осматривать окрестности. И старинный город открылся перед ними снова чудесными картинами.
– Красотища какая, – прошептала восхищенно Тая.
– Смотри, вон зареченские щуку потащили домой, – произнес Витя, вытянув руку, он указывал на двух мальчишек, волочивших тяжелое ведро, из которого торчала большая рыбья голова. – Я видел, как они ее поймали: один тянул удочку, другой сачком подхватил и доставал ее.
– А что Петя с дедом сегодня нарыбачили? – спросила сестра.
– Мелочь, у нас здесь таких зарослей у берега нет.
– А бабушка и мелочь пожарит с лучком.
– Ага. Пальчики оближешь!
На набережной неожиданно появлялись редкие прохожие, как будто ниоткуда, и спешили по своим делам. Соседка, Нина Макаровна, из колодца доставала ведро с хрустальной водицей. Девочка Настя с параллельной улицы пасла у берега на небольшой лужайке гусей. Старичок Иваныч, что жил слева от Карамкиных, собирал в бидон малину в огороде. Солнце остановилось будто, жарило, освещало золотистым светом всю округу и будило теперь засонь. Все находилось в движении, слышались и постепенно таяли обрывки чьих-то разговоров, разносились крики зареченских мальчишек, игравших в футбол, всплескивалась вода то тут, то там – это выныривала речная рыба, скрипели калитки, громыхали натужно ворота, взвизгнула пила, застучал топор. Утро подхватило Верхотурье и понесло его на своих крыльях.
Налюбовавшись проснувшимся городом, брат и сестра отправились в палисадник. А солнце весело катилось по небу, щедро разбрасывая лучи, Тура становилась блестящей, как зеркало. На том берегу засеребрился лес веселой зеленью. Жизнь вокруг набирала обороты. Мальчишки с криками гоняли на старых велосипедах, по сто раз отремонтированных, по пыльной улице. По тротуару шел поп, возвращался с утренней службы, и доски скрипели-скрипели под его ногами, как будто пели. Вот Маняшка Кричкина с сеткой пробежала – мать ее за сахаром послала в магазин. Потом Антошка Санаев прошел с книгами – в библиотеку направился. Все, как всегда и как-то иначе: на Маняшке красивое платье, вчера ей сшила мама, а у Антошки новые сандалии.
В палисаднике Карамкиных, слева от дома, росла старая жимолость, можно было полакомиться спелыми, синими до черноты ягодами. Корча кислые гримасы от горечи, внучата обычно набирали ягоды в банку, а бабушка промыв жимолость обсыпала ее сахаром и добавляла свежей сметанки. Лакомство становилось приятным и уплеталось ребятами мгновенно. Когда внуки наедались жимолости досыта, то оставшуюся обычно собирал с кустов дед, промыв ягоды, разминал толкушкой, добавив сахар, потом перемешивал, раскладывал в банки, закрывал крышками и в подполье расставлял на полках. Зимой он обычно с этой жимолостью чай пил. А бабушка предпочитала варить крыжовник с листьями вишни – «царское варенье».
Кусты жимолости в палисаднике были посажены когда-то отцом Ивана Никифоровича. Давным-давно. Весной и осенью Иван с Антониной своей освобождал их от сухостоя, они подбеливали стволы известью, землю удобряли перегноем навоза с сухими листьями. Потому весной кусты радовались, преображались, а сбросив цветение, наполняли ягоды свои соком и ароматом.
III
Плотину перекрывали до обеда, и Тура становилась совсем другой: в ее русле у берегов продолжали течь две небольшие речушки, не мелкие, в них и утонуть можно было, а между ними светились бесконечные маленькие озерки. Вода быстро нагревалась в них, и ребятня плескалась и ныряла, как на юге в теплом море. Дети загорали быстро, становились шоколадными, а под прямыми лучами солнца казались издалека глянцевыми. Лишь старший внук Петя уже не барахтался с младшими в мутной воде, а очень рано и поздно вечером окунался в полноводную Туру прямо у дома.
Внучата Карамкиных от местных не отставали: перебирались к озерцам вереницей по большим камням, которые для них натаскал дед и устроил брод, и вот уже разносились их крики, визг, смех. Брызги дружным разноцветьем разлетались во все стороны. Антонина Никитична наблюдала за ребятами, делая вид, что занимается огородными делами, а сама глаз не сводила с детей. Иногда она заходила в дом, чтобы посмотреть на ходики. Когда наступало время заканчивать «грязевые» процедуры, она звала внуков: снимала с головы светлый платок и широко размахивала им, мол, пора домой. Это был сигнал для всех, ведь скоро откроют шлюзы на плотине, и река помчится с неимоверной скоростью, заполняя русло. Бабушка ждала внучат у бани, обливала их по очереди теплой водой прямо из тазика, ребята переодевались в сухую одежду, выполаскивали плавки и штанишки от речного мутного ила в корыте и развешивали в огороде на веревках.
Постукивая зубами, дети отогревались на солнце, старшие растягивались на полянке на покрывалах с книгами. Тая и Витя снова залезали на чердак. И сегодня брат и сестра, поднявшись по лестнице, уселись удобно в открытом окне и сразу же обратили внимание на необычный шум на том берегу. Толпа взрослых и детей находилась в волнении, смятении, тревоге: все кричали, перебегали с места на место, размахивая руками, звали кого-то, а эхо разносило их голоса по всему Верхотурью:
– Верни-и-и-и-ись!
– Сю-ю-ю-ю-юда!
– Наза-а-а-а-ад!
– Вон он идет, – сказал Витюшка, указывая на человека, шедшего через сухую еще реку.
Дядька приближался только к середине реки, но не торопился, запинался о камни, еле волочил свои ноги, раскачивался из стороны в сторону.
– Так его же сейчас водой собьет! – закричала Тайка.
– Сшибет! Утонет! – выкрикнул брат, вскочив.
– Снесет! Сам не упади, сядь, – приказала Тая.
Она быстро спустилась по лестнице, в открытое окно влезла в комнату, пробежала ее и, открыв дверь, с порога закричала:
– Бабушка, дедушка! Там человек через реку идет! Утонет же сейчас!
– Где?! Где?! – встрепенулись старики.
И тут же выбежали из дома. Дед на ходу схватил вилы, бабушка багор, и они помчались к реке. Наташа, Вера, Игорь тоже услышали крики на том берегу, вскочив на ноги, с тревогой смотрели на мужика, который брел по руслу реки, никого не слышал, ничего не видел, он как будто был отрешен от всего мира. То ли он был пьяный, то ли с ним что-то случилось. Дед на ходу, пробегая мимо внуков, крикнул им:
– Ребята, доски, жерди, палки берите! Веревки под баней!
Внуки бросились за баню, где лежали для растопки старые доски и выловленные в половодье из реки дедом жерди и палки, а из-под крыльца они вытянули моток толстой веревки. Выскочив на берег, они услышали шум прибывающей воды и, как по команде, не сговариваясь, стали истошно орать, срывая голоса до хрипоты:
– Сюда!
– Беги!
– Скорее!
– Вода идет!
– К берегу!
За рекой люди смолкли, но не расходились, они с ужасом наблюдали за сумасшедшим. Два человека на том берегу подталкивали лодку к реке. И вот вода устрашающе показалась на горизонте широкого русла. Она неслась мутной массой своей с неимоверной скоростью, сметая все на своем пути, исчезали теплые озерки, большие камни, на которых еще полчаса назад загорали дети. По берегу бежали люди, которые громко кричали, звали несуразного человека, размахивали палками, метлами. С верхней улицы примчались Погорелкины, жена с мужем, и стали тянуть свою лодку к реке.
IV
И вот случилось страшное! Вода сбила безумца. Какое-то время его не было видно, и все подумали, что ему пришел конец. Но вдруг в волнах замаячила его голова, мелькнули руки, ноги. Его несло прямо на Карамкиных, здесь река делала мягкий поворот, впереди был остров, а еще дальше – Троицкий Камень. Дед бросился к бурлящей, наполняющейся мутной водой реке, которая с шумом неслась вперед. Бабушка спустилась за ним. Мужика крутило и несло прямо на них, он исчезал, то появлялся. И вот замелькал почти рядом. Лицо его было страшным, искаженным, но он еще дергал ногами, пытался плыть. Дед выхватил у старшего внука доску и попытался ею дотянуться до «пловца». Сначала ему это не удавалось, но вот доска прикоснулась к спине несчастного, и дед подтолкнул его к себе, затем еще раз и еще. Он пытался подтащить мужика к берегу, но тщетно, доску из рук его вырвало течением.
– Багор! – крикнул Иван Никифирович, стоя уже по пояс в воде и борясь с бурной рекой.
Бабушка спустилась к нему, вступив в воду, сунула ему в руку багор. Дед ухватил его и попытался теперь им дотянуться до тонущего, которого потащило течением дальше. Тогда дед, выскочив на берег, побежал за ним. Все, кто находился на берегу, с досками, граблями понеслись за ним следом. Вот несчастного вновь стало прибивать ближе к берегу, и деду удалось подцепить его за рубаху. Он успел его подтащить к себе, как рубашка порвалась, и неизвестного понесло дальше. Дед опять выскочил из воды и побежал по берегу. Все остальные летели следом. Снова Никифорович вступил в воду, бабушка – за ним, она схватилась за его ремень и выбившуюся из брюк рубашку, чтобы не унесло, внуки, обхватили бабушку и держали ее изо всех сил. Наконец деду удалось снова подцепить мужика за рубаху, который, похоже, нахлебался досыта воды и был полуживой или уж мертвый. Подтянув его багром к берегу, дед крикнул:
– Тоня, цепляй его чем-нибудь.
Внуки протянули бабушке палки. И она старалась зацепить мужика, за вздувшуюся пузырем рубаху. Ей это удалось. Вдвоем с дедом они стали тащить его к берегу. Тут подоспело несколько человек, кто палками, кто веслом выравнивали «пловца», казалось, что сейчас они его достанут, но бешеное течение было сильнее людей. Силы у главного спасателя иссякали – бороться с течением было непросто, и тогда Никифорович осмелился.
– Веревку! – крикнул он внукам.
Вера бросилась к бабушке, сунула ей в руку веревку. Антонина передала мужу. Он, размотав ее, обмотал вокруг себя, пока соседи веслами и палками удерживали мужика на воде, завязал ее на несколько узлов, а другой конец веревки кинул на берег и крикнул:
– Держите!
Разом схватились за нее человек пять и спустились ближе к реке. Дурака река относила, дед поплыл следом за ним, догнав, захватил его за шею и потащил к берегу. Соседи подтягивали Никифоровича веревкой. Несколько человек протягивали ему руки, он ухватился за руку друга своего, Алексея Степановича, другой рукой крепко держал несчастного. Игорю удалось подхватить багром неизвестного за рубаху, и он тянул его, сколько у него хватало сил, на сушу, за братом выстроились девчонки: Наташа обхватила Игоря руками, а Вера Наташу. Два мужика вступили в воду и стали направлять к берегу «пловца». Антонине Никитичне удалось поймать в воде его холодную, скользкую руку, и она вцепилась в нее, а Тая и Витя старались удерживать бабушку. Несколько еще подоспевших взрослых помогали Карамкиным, зайдя в воду, стали вытаскивать из нее безжизненное тело безумца, подхватив его под спину. Мокрого «медведя», тяжеленного и здоровущего мужичину, удалось затащить на берег только наполовину. Иван Никифорович и другие стояли по пояс в воде, их било волнами, они, держась за руки, придвигались к берегу. Никифорович держался за руку своего друга, деда Андрея, другой рукой он держался за доску, которую ему протянул сосед. Пот перемешался с бурой водой – и все текло с головы храброго спасателя грязными потоками на мокрую рубаху. Грязь забилась деду в глаза. Тяжело дыша, он все-таки выдохнул глубоко, глотнув воздуха и оторвавшись от доски, нащупав свободной рукой ноги несчастного в мутно-коричневой воде, закричал:
– И взяли! Еще взяли!
И вновь все, кто был рядом, потянули дурака на берег: кто-то за холодные его, синюшные руки, кто-то за плечи, обхватив за подмышки, волочили здоровенного, огроменного мужичину по траве вверх. Иван Никифорович безжизненное тело подталкивал снизу. Игорь волок мужика за ремень. Все-таки затащили сумасшедшего на сушу. Дед и бабуля упали рядом с ним, тяжело дыша: бабушка на колени, дед опрокинулся на спину. Все остальные попадали тут же. За рекой послышались ликующие возгласы. Но радоваться было рано. В волосах и в бороде неизвестного запутались щепки, стручок гороха, мокрый песок, водоросли, трава. Безжизненное его тело и серое мертвое лицо с закрытыми глазами перепугали детей. Они отбежали к забору, сели прямо на землю, привалившись к изгороди, вдруг заревели в голос.
– Цыц! – пристав, прикрикнул на них дед.
Внучата замолкли, растирая грязными руками по лицам слезы.
Иван Никифорович с трудом нагнулся над спасенным, услышал его дыхание и тут же начал быстро загибать и разгибать его длинные бесчувственные руки с той силой, которая у него самого еще осталась. Потом резко перевернул синюшного, и изо рта мужика хлынула вода. Он закашлялся. Прошла минута ожидания. Вдруг спасенный приподнял чуть голову и сразу опустил. Глаза его оставались закрытыми.
Ребятишки вновь зарыдали в голос – они подумали, что он все-таки умер.
V
В этот момент с колокольни Троицкого собора раздался оглушительный звон:
– Бом! Бом! Бом! Тырля-тырля…
Звон начался не в положенный час. Все с удивлением посмотрели на кремль. Вверху у колоколов неистово метался звонарь. Иван Никифорович и Антонина Никитична, стоя на коленях около выловленного из воды мужика, перекрестились. Бабушка зашептала молитву. Внуки, подражая им, опустились тоже на колени и крестились. Крестились соседи. И на том берегу все повернулись к Троицкому Камню и кланялись-кланялись…
– Бом! Бом! Бом! Тинь, перетинь…
И тут мужик, опершись на руку, приоткрыв глаза, приподнялся, затем встал на корячки и пополз к забору, добравшись до него, замер, постояв на коленях, попытался встать, но рухнул лицом в землю. Полежал, снова встал на колени и, держась за изгородь, медленно подтянулся, распрямился во весь рост. Ох, и высоченный, хотя сгорбился! Ноги и руки его ходили ходуном. Он оглянулся. Посмотрел на примолкнувших детей, по-видимому, он расслышал их плач. В его глазах мелькнула какая-то мысль. Эта мысль оживила на секунду его стеклянные глаза. Внезапно он вздрогнул, весь вытянулся, склонил голову, и его вырвало мутной водой, он вновь закашлялся, зашелся так глубоко, что казалось, не выдохнет уже никогда. Стоявший рядом парень, лет двадцати пяти, постучал его по спине, приподнял ему голову. Мужик выдохнул, но кашель продолжался. На берегу все молчали.
Верзилу сильно пошатывало из стороны в сторону, но он ухватился за забор, почти лег на него всем телом. И замер. Кашель прекратился. Он оглянулся, посмотрел на храм. И снова какая-то сквозная мысль промелькнула в его замутненных глазах. Постоял. И шаткой походкой, держась за забор, стал продвигаться вперед, переставляя с трудом ноги, торчащие из разорванных штанин, синие, с опухшими венами и ранами, похоже, бился он о подводные камни, и было ощущение, что и ноги его наполнены до отказа водой. С него темными струями стекала речная вода. Остановившись, он напрягся всем телом, сгорбился, его вырвало. Постоял так, неровно дыша, и продолжил передвижение вдоль забора. Дойдя до угла, замер, набравшись сил, повернул.
Толпа шла следом. За углом был очень крутой подъем в гору по узкой тропинке. Он шагнул на нее неуверенно, ноги его подломились. Он крепче ухватился за забор, замер, посмотрел наверх и шаг за шагом стал медленно продвигаться по тропинке.
– Бом! Бом! Бом! Тырл-ля-ля-ля-тырля…
Колокольный звон, похоже, будил его. Мужик проходил несколько шагов, обнимал забор, постояв, продолжал подъем в гору. Его снова вырвало, он кашлял, но не заходился, не бледнел, глаза не выкатывал, они были полузакрыты. Все молчали вокруг, молчали и на том берегу.
–Бом! Бом! Бом!
Звонарь темным пятном мелькал в окнах кремля, как беспокойный мотылек, нечаянно залетевший в стеклянную, очень высокую банку. Но вот колокольный звон стал постепенно выравниваться – метания звонаря переходили в равномерные движения.
Толпа по-прежнему стояла на углу. Никто не расходился. Антонина Никитична, опершись на вилы, глядя на поднимающегося вверх увальня, наморщив лоб, силилась вспомнить его фамилию. Наконец она произнесла:
– Это же Чистов!
– Чистов, – ответил дед.
– Что у него стряслось?
– Жена умерла…
– Молодая совсем, – добавил, стоявший рядом дед Алексей. – Четверо без матери мал-малых остались.
– Он живет на той же улице, где твой брат живет, Тоня, – сказал дед.
– Да. А жену он бил. Постоянно пьяный…
– Пьет, – согласился сосед.
– Дом Чистовых, кажись, третий от угла, – добавил Иван Никифорович.
– Дойдет? – спросила бабушка.
– А куда он теперь денется?
– А ребятишки его с кем? – вздохнув, задумчиво произнесла Антонина Никитична.
– С его матерью. С родителями. Они все в одном доме живут.
– Оклемается?
– А куда он денется?
Солнце было высоко и жарило нещадно.
– Бом! Бом! Бом!
Мужик остановился, оглянулся и посмотрел на кремль, напрягся, медленно поднял тяжелую руку, перекрестился. И снова зашагал дрожащими ногами. Останавливался через каждые пять-шесть шагов, обнимал забор, отдыхивался и шел дальше.
Иван Никифорович нагнулся, кряхтя, поднял багор:
– Ох! Ох! Ох! В спину, Тоня, ох, опять вступило, надо в баню… Ох! Париться…
Он внимательно посмотрел на внуков, которые стояли около него, жену свою и добавил:
– А как же? Ох! Мокрые все, в пыли, в грязи. Ох! А я баньку истопил, пойдемте-ка париться. Ох!
– Потерпи, дед, дождемся, когда он до своей улицы доберется, – ответил Игорь. – Спокойнее будет.
– Что ж. Ох! Дождемся. Постоим еще чуток. Ох!
На том берегу тоже не расходились зареченские, видимо, наблюдали за подъемом «утопленника».
– Бом! Бом! Бом!
Верзила дополз до угла своей улицы, повернул и исчез. Карамкины собрали раскиданные по всему берегу палки, доски, грабли и отправились париться: бабушка хлестала березовым веником внучек, а они ее, а дед внуков в этот раз не хлестал – они его отхлестывали. После бани бабушка обвернула вокруг поясницы мужа теплую шерстяную шаль, самовязанку.
Собравшись все в избе, Карамкины с внуками доставали большой ложкой жареную рыбу со сковороды, пили горячий чай с бабушкиными ватрушками и булочками, а чай был липовый и с малиновым вареньем. Никто о случившемся не говорил. И хорошо. Внуки сразу улеглись в постели, чтобы деду дать заснуть, читать не стали, слишком тяжелы были впечатления от произошедшего на реке, которые растревожили их детские сердца. Теперь им стало понятно, почему бабушка торчит в огороде, когда они купаются. Сон сломил их быстро, и ровные дыхания пришли на смену оставшимся волнениям, сладкие посапывания разлетелись по всей комнате, а вечер за окном совсем не торопился к завершению.
Иван Никифорович заснуть не мог. Полежав, прокрутив в голове случившееся происшествие, он, охнув, встал. Антонина Никитична мыла посуду. Иван Никифорович вышел в огород. Он стоял, ухватившись, как тот мужик, за забор огорода, чтобы ослабить боль в пояснице, всматривался в живописную местность, открывшуюся перед его глазами, но на самом деле он ничего не видел, перед ним мелькало вновь сине-серое лицо бедолаги. А мог ведь и сам погибнуть и мужика не спасти. Озноб от такой мысли прошелся по всему его телу, и он вздрогнул.
Антонина Никитична накормила корову, напоила, подоила с опозданием, разлив молоко по банкам, вышла из избы в огород, тихо подошла к мужу, погладила его по спине и сказала:
– Все стоишь?
– Стою… Боюсь от изгороди оторваться, как Чистов…
– Да ты-то герой! И Тая с Витьком молодцы, что заметили его.
– Не успели б мы, унесло дурачину, утонул бы, – ответил Иван Никифорович.
– За тебя все переживали…
– Да… Непросто было его выловить и вытащить…
– Дети могли б его сиротами остаться сегодня. А так хоть такой, но отец…
– Какой он отец?
– Может, пить перестанет теперь?
– Ох-хо-хо…
Они еще постояли молча.
И вдруг Иван Никифоровия сказал:
– А давай залезем на чердак, полюбуемся нашим Верхотурьем. Помнишь, молодыми-то мы с тобой часто сиживали там.
– А давай, – ответил ему жена. – А подымишься? Сможешь?
– Подымусь…
И они друг за дружкой стали подниматься по приставной лестнице, хотя Иван Никифорович останавливался и вскрикивал от боли в спине, но до чердака добрался. Усевшись рядком, радостно болтали ногами, как внуки, залюбовавшись засыпающим городом.
Вечер завершал день, передавая эстафету ночи. Небо бултыхалось бескрайним океаном, в которое ныряли странные птицы, но они теперь не раздирали громкими криками растекшееся вокруг них пространство, а наоборот опустившуюся на тихий и полусонный город тишину убаюкивали своими крылами. Закат завис в небесном океане, подкрашивая Верхотурье необычными штрихами и мазками. Монастырский мир под таинственной сферой медленно отходил ко сну, округляясь со всех сторон куполами. И вот тишина стала полновластной хозяйкой, но в ее владение еще долго врывались изредка непонятные звуки и шорохи. Закат кропился и постепенно терял свои границы и краски, сливался с безбрежным небесным океаном, в котором еще угадывались очертания храмов и монастырей. И каждый, кто видел эту красоту, ощущал то же божественное прикосновение, что и сидевшие в окне чердака два жутко уставших человека.
– Пойдем, Тоня, спать, завтра рано вставать, – сказал Иван Никифорович.
– Пойдем, – ответила она.
Они медленно спустились друг за другом по лестнице на землю. И тут вдруг Антонина Никитична произнесла:
– Пошли-ка в баньку еще раз, Ваня, пока она не остыла, отлуплю я тебя крапивой, а то без спины останешься.
Она нагнулась, обернув фартуком руку, стала рвать крапиву вокруг себя, растущую прямо у забора.
– Знаешь, а я сейчас там, на чердаке, как будто в детстве своем побывал, – сказал Иван. – Я тоже мальчишкой по лестнице до него добирался, сиживал в окне часами, глазел по сторонам.
– И я будто в детство окунулась. Я часто из окна своей комнаты любовалась вечерним Верхотурьем.
– Тяжелый день выпал нам сегодня, Тоня.
– Да… И внукам нашим он стал испытанием, преподнес урок на всю жизнь. Но ведь выдержали мы! Выстояли, Ваня. Чистова день испытал смертью, а нас всех жизнью.
Верхотурье спало, сон его был крепок, только в бане и вокруг нее слышались хлесткое и глухое хлопанье. А завтра все начнется с начала – вся жизнь завертится колесом, успевай только жить. А жить, ой, как интересно!
