Ищу фертильную до 35 — написал 62-летний сосед. Через 8 лет он позвонил в мою дверь
Филипп позвонил в мою дверь в субботу около девяти утра, и я не сразу его узнала. Стоял на пороге мужчина, сутулый, в халате, из которого торчали острые ключицы, и смотрел куда-то мимо меня, в коридор. Я уже открыла рот сказать «вы ошиблись квартирой», но тут он облизнул свои вечно обветренные губы и произнес:
– Вер, это я. Из тридцать седьмой.
Филипп, господи боже мой.
Я не видела его несколько лет, с тех пор, как столкнулась мы у детского сада, и то мельком. В подъезде мы давно не пересекались, я на четвертом, он на третьем, графики разные, да и повода общаться не было. Но раньше, надо сказать, Филиппа было трудно не заметить. Грузный, тяжелый мужик с короткой шеей и широченными плечами, когда он поднимался по лестнице, перила поскрипывали.
Работал охранником на автостоянке, носил черную куртку с нашивкой «ЧОП Барьер» и ходил так, будто нес на себе весь этот ЧОП целиком.
В шестьдесят два его бросила первая жена. Тихо, без скандалов, собрала чемодан, пока он дежурил, и уехала к сестре в Тулу. Филипп, кстати, не скандалил тоже. Соседи узнали от Тамары с первого этажа, которая дружила с его женой, а Тамара рассказала так, будто читала сводку погоды: ушла, не вернется, точка.
А через полгода весь двор читал анкету Филиппа на сайте знакомств.
Кто нашел – уже не помню. Кажется, Тамарина дочка случайно наткнулась и скинула маме, а дальше пошло. Там было нечто невероятное, а я это запомнила дословно, потому что смеялась до слез: «Мужчина 62 года, самостоятельный, квартира своя. Ищу женщину до 35 лет, фертильную, для серьезных отношений и создания семьи. Без вредных привычек. Готов обеспечить».
Фертильную! До тридцати пяти! Шестидесятидвухлетний охранник с автостоянки в халате с набитыми карманами!
Мы это обсуждали на лавочке у подъезда так, будто нам показали лучшую комедию года. Я, Тамара, Зоя Петровна со второго – все хохотали, и я, надо признаться, громче всех. Потому что ну невозможно же. Я даже говорила, помню, что он, наверное, и рост указал, и размер халата, и количество мятных конфет в кармане. Это была моя лучшая шутка того лета.
Филипп, что характерно, ничего не отрицал. Когда Тамара при встрече на лестнице спросила его напрямую:
– Филипп, ты правда молодую ищешь?
Он посмотрел на нее долго, облизнул губы и ответил:
– А что такого-то?
И пошел вниз, держась за перила. Что такого, ну конечно, что ж тут такого.
Лидия появилась месяца через четыре.
Я ее сначала приняла за почтальона или кого-то из социальной службы, маленькая, тонкокостная, в пуховике не по размеру, волосы темные и густые, уложены красиво, дорого даже. И на этом фоне – лицо растерянное, круглое, со сжатыми челюстями.
Она стояла у подъезда с дорожной сумкой и набирала код домофона не с первой попытки. Потом выяснилось: из Брянска, швея с мебельной фабрики, двадцать восемь лет. Двадцать восемь!
Я, надо сказать, сразу все поняла. Ну, мне так казалось.
Девочка из маленького города, зарплата – слезы, перспектив никаких, а тут мужчина с квартирой в областном центре, пусть и не молодой, зато «готов обеспечить». Квартира, прописка, начало новой жизни. Что еще нужно? Я тогда сказала Тамаре:
– Подожди полгода, пропишется и свалит.
Тамара кивала, но Тамара вообще всем кивала – характер такой.
Свадьбу сыграли через три месяца. Тихую, без ресторана, расписались и позвали соседей на чай с тортом. Торт, кстати, Лидия пекла сама, и он был, надо отдать должное, отличный. Медовик, такой плотный, пропитанный, с тонкими коржами и кремом, от которого пальцы становились липкими. Я съела два куска и подумала: ладно, хотя бы готовить умеет.
На свадьбе Филипп сидел в новой рубашке, застегнутой до последней пуговицы, воротник врезался ему в шею, и он все время трогал обручальное кольцо, крутил, поправлял, будто оно было тесным.
Лидия рядом молчала, ела маленькими кусочками и отвечала на вопросы коротко: «Да», «Спасибо», «Нормально».
Зоя Петровна потом сказала, что невеста «какая-то забитая», а я подумала: ну правильно, а чего ты ждала от девочки, которая вышла за дедушку ради квартиры.
Вот именно. Я же говорила.
А потом пошли месяцы, и с балкона я наблюдала за ними, потому что мой балкон выходил во двор, а Филипп с Лидией часто выходили вместе. Он в своем вечном халате, от которого, кажется, пахло табаком и мятой, она в растянутых домашних штанах и его футболке. И выглядело это нелепо. Он грузный, тяжелый, она рядом тонкая, челюсть сжата, молчит. Гуляли вокруг дома, он что-то говорил ей, медленно, с паузами, она кивала.
По пятницам Филипп приносил ей цветы. Я видела из окна: шел от остановки с букетом, не розы, нет, что-то попроще, хризантемы или астры, завернутые в шуршащую бумагу. Каждую пятницу. Зимой, летом, в дождь. Я тогда хмыкала про себя: ну-ну, посмотрим, надолго ли хватит.
Через год родился мальчик.
Ребенка назвали Степой, и Филипп, надо сказать, на какое-то время стал другим человеком. Выходил с коляской утром и вечером, разговаривал с младенцем вслух, я слышала через окно обрывки: что-то про деревья, про птиц, про погоду. Голос у него был все тот же, медленный, с паузами, но тише, чем раньше, без этого командного тона, которым он разговаривал со всеми, кроме младенца.
Лидия иногда стояла на балконе, смотрела вниз, как он катит коляску, и лицо у нее было такое… не знаю. Не счастливое и не несчастное. Просто усталое.
А потом через стену я стала слышать, как Филипп орет.
Не на Лидию, на кого-то по телефону. Голос у него был густой, низкий, а когда он повышал его, стены дрожали. Я разобрала только обрывки: «дача», «не имеешь права», «я тебе еще покажу». Первая жена, как я поняла. Делили что-то – дачу, гараж, не знаю.
Это тянулось неделями. Филипп орал, потом замолкал, потом снова орал. Лидия в это время выходила с ребенком во двор и сидела на лавочке одна, в тех же штанах и его футболке, челюсть сжата, молчит.
Через два года после свадьбы Лидия уехала. Собрала вещи в те же дорожные сумки, с которыми приехала, взяла Степу и уехала. Тихо, без скандала, как когда-то первая жена Филиппа.
Я стояла в подъезде, когда она выносила последнюю сумку. Мы столкнулись на лестничной площадке между третьим и вторым этажом, и я увидела, что у нее красные глаза. Она плакала. Не громко, не с рыданиями, лицо было мокрым, и она даже не вытирала его, потому что в одной руке держала сумку, а в другой – Степу.
Тогда я посторонилась, пропустила ее и подумала: ну вот. Я же говорила. Девочка получила, что хотела, пожила в городе, родила и хватит.
Тамаре я потом сказала то же самое, слово в слово. И Тамара кивнула.
После отъезда Лидии Филипп стал невидимкой. Раньше его присутствие ощущалось – скрип перил, тяжелые шаги, запах мятных конфет в подъезде. А тут – ничего. За дверью тридцать седьмой квартиры было тихо. Я иногда прислушивалась с площадки. Даже телевизора не было слышно.
Встречала его еще два или три раза за следующие годы. Один раз в магазине у дома. Он стоял у кассы с пакетом молока и батоном, от него пахло нестиранным и застоявшимся – запах одинокого мужчины, который перестал как положено соблюдать гигиену. Похудел страшно. Халат, в котором он теперь ходил и в магазин, все тот же, серый, с набитыми карманами, висел на нем мешком.
Плечи опустились, шея вытянулась, и весь он стал какой-то длинный, нескладный, будто из него вынули стержень.
А второй раз я видела его у детского сада на соседней улице. Это было зимой, уже темнело, я шла с остановки и заметила мужчину у забора. Он стоял и смотрел во двор, где дети катались с горки. Прошла мимо, обернулась – Филипп. В старом пальто, руки в карманах, воротник поднят. Стоял и смотрел.
Я тогда подумала: совсем плохой стал. И ускорила шаг.
И вот – суббота, девять утра, звонок в дверь.
Открыла я в халате, с полотенцем на плече, собиралась мыть окна, и увидела его, этого нового Филиппа, в котором от прежнего осталась только привычка облизывать обветренные губы. Халат висел на нем, как на вешалке. Карманы по-прежнему были набиты, но уже не оттопыривались. Потому что и сам Филипп больше не оттопыривался.
Волосы, редкие, седые, торчали в разные стороны, будто он не причесывался несколько дней.
– Вер, – сказал он. – Ну, в общем…
Замолчал, провел ладонью по лицу и посмотрел на мое полотенце, потом на меня, будто забыл, зачем пришел.
– Мне, в общем, деньги нужны. Занять. Немного, но… ну, в общем.
Я чуть не рассмеялась. Не от злости – от неожиданности. Сколько лет не общались, и он приходит занять денег. Нормально. Но смеяться я не стала, потому что стоящий передо мной Филипп был таким, что смеяться над ним было бы все равно что пинать собаку.
– Филипп, – сказала я. – У меня нет денег. Правда нет. Пенсия – сам знаешь.
Он кивнул. Медленно, тяжело, всем корпусом, как кивают люди, которые уже знали, что услышат отказ, но пришли все равно.
– Ясно, – сказал он. – Ладно. Ну, в общем, извини.
Развернулся и пошел к лестнице. И тут я – не знаю зачем, может, из вежливости, может, из того же любопытства, которое восемь лет назад заставило меня читать его анкету на сайте знакомств, – спросила:
– А на что тебе? На лекарства, что ли?
Он остановился и обернулся. Сказал тихо, глядя в пол:
– Не мне. Лидке. У нее нашли… Ну, в общем, ей операция нужна. А я гараж продал, ко всем ходил. Осталось немного добрать.
Лидке.
Лидии, которая уехала пять лет назад. Которая забрала сына и уехала в Брянск. Которая плакала на лестнице, а я посторонилась и подумала: «Ну вот, я же говорила».
– Она же тебя бросила, – сказала я.
Глупо сказала, в лоб, как привыкла, я двадцать пять лет на заводе электриком работала, там по-другому не разговаривали. Филипп посмотрел на меня. Долго. Губы обветренные, руки в карманах. И ответил:
– Ну и что.
Не вопрос и не оправдание. Просто: ну и что.
Он ушел. Шаги на лестнице были легкие, не то что раньше, когда перила скрипели. Дверь тридцать седьмой закрылась.
Я стояла в прихожей, и полотенце до сих пор висело у меня на плече.
Лидка. Операция. Он продал гараж и обошел всех, у кого мог занять.
Я думала, он придет просить на лекарства себе. Я думала, вот до чего доводит глупость, искал молодую, получил, потерял, остался один и больной. Я уже готовила эту фразу, привычную, обкатанную: «Я же говорила».
А он просил для нее. Которая ушла.
Я закрыла дверь и осталась стоять в прихожей. Пальцы были холодные, хотя в квартире стоял теплый, застоявшийся воздух. Полотенце сползло с плеча на пол, и я не стала его поднимать. И вспомнила цветы по пятницам, хризантемы, астры, шуршащая бумага, сладковатый травянистый запах в подъезде. Каждую пятницу, зимой и летом, в дождь.
Вспомнила Филиппа у забора детского сада, стоит, руки в карманах, смотрит на чужих детей, среди которых мог быть его Степа.
Вспомнила Лидию на лестнице, с сумкой в одной руке и Степой в другой, со слезами, которые она не вытирала, потому что руки были заняты.
«Ну и что» – сказал он. Она его бросила, а он продал гараж и обошел всех соседей, потому что Лидке нужна операция, потому что он ее любит.
А я? Муж ушел двенадцать лет назад, не к сестре в Тулу, а к бабе с работы, банально, скучно, даже рассказывать стыдно. Дети звонят раз в месяц, оба в других городах, оба заняты. Дача, кабачки, помидоры, закатки – вот и весь мой мир. И еще лавочка у подъезда, Тамара, Зоя Петровна, мы сидим и обсуждаем чужие жизни, потому что свои обсуждать нечего.
«Я же говорила» – моя лучшая фраза, мой козырь. Восемь лет я ее повторяла, что она охотница, что он смешон, что так и будет. Я же говорила.
А Филипп все это время просто любил. Неловко, нелепо, в халате с мятными конфетами, с цветами по пятницам и с анкетой, над которой хохотал весь двор. Но любил по-настоящему, до проданного гаража и обхода всех соседей с протянутой рукой.
Я сняла с крючка кожаную куртку, свою любимую, в которой чувствовала себя моложавой и независимой, надела и застегнула до подбородка.
И пошла к Тамаре на первый этаж занимать деньги для Филиппа
