— Папенька… а папенька? Неужто совсем не жалко тебе меня? — едва слышным, тоненьким голоском спросила Настя, вытягивая красивую лебяжью шею и пытаясь заглянуть в отцовские глаза. Слёзы уже все повыплакала, приданое собирая, а всё ещё надеялась на что-то, глупенькая.
Красивый чеканный профиль Ивана Петровича был равнодушно холоден. С того дня, как дочь вернулась домой с позором, он не произнёс ни слова. И смотреть не хотел на недостойную.
Отходил бы плетью от души, гнев свой выплеснув, да матушка спасла, собой прикрыла. Вот по ней плеть и поиграла. Не сумела научить дочь честь девичью уберечь — получай урок за позор, за отцовские седины!
Какие там седины у папеньки? — до сих пор не могла понять Настя. Кудри, как смоль. Вот матушка да, за таким мужем седая раньше времени. А уж саму её что ждёт в будущем — вообще непонятно… Снова затянуло пеленой слёз чёрные Настины очи.
— Опять ревёшь? — сурово спросил отец. — Раньше поди не плакала, когда на свиданки ночные бегала! А ну утрись! К мужу законному едешь — радуйся, что грех твой прикрыл!
— Как вещь меня продаёте, папенька! Не любите вы меня совсем! — стенала Настя.
— Молчи, дура! — зыркнул отец сердито. — Продаю! Какой с тебя навар то? Одно разорение! Одному зятю приплатил, чтобы взял тебя с «приданым», другому — чтоб обвенчал по-быстрому… Не люблю говоришь? Да уж налюбилась ты всласть! Вот как мать с отцом уважила!
Иван Петрович в сердцах хлестнул старого коня посильнее, и телега с грохотом и дребезжанием понеслась по ухабистой пустынной дороге, поднимая тучи пыли и растряхивая непослушную дочь.
А мысли Настины уносились далеко…
Павел, приказчик купца, встреченный в сельской лавке стайкой деревенских подружек, произвёл на Настю впечатление неизгладимое. В сюртучной тройке, в начищенных сапогах, с картузом на напомаженной голове и лихо подкрученными усиками — весь блестел, как новенький пятак. И вниманием своим ни одну девушку не обошёл. Каждой и конфет отсыпал, и комплиментов.
Но жарко и смело глаза его именно Настю приласкали. Заалели в ответ щёки девичьи. И пошло-закрутилось. У колодца встретился, чуть руки коснулся своей горячечной — зашлось сердце Настино в тоске томной, щемящей, неведомой. Возле дома в проулке встретил, чуть прижал к себе — и сон на всю ночь пропал.
— С огнём играешь, сестрица, — хмурила собольи бровки Женька, младшая. — Не пара он тебе, приказчик этот. Всем девкам деревенским голову вскружил. Поиграется и бросит!
— Много ты знаешь! Скоро сватов засылать Павел обещался. Чем не партия? Прикрой меня лучше перед родителями, а не причитай! — мнилось влюблённой Насте, что из зависти сестрица меньшая поучать её взялась.
Никого слушать не хотела девчонка, с головой в омут любовный окунулась…
Ой, какая буря чувств поднялась в ней, когда поняла, что ребёночка под сердцем носит! Гнева родительского страшилась, да душа от радости плясала — теперь уж точно никуда Павел не денется. Женится, как миленький! Только просчиталась Настя, глупая.
Не нужна была Павлу в жёны девка деревенская. Да и никакая не нужна — есть у него в городе невеста на примете. Уехал к ней и носа не кажет. Какой с него спрос? Чей бы бычок ни скакал, а телёночек-то наш будет…
Как в тумане последние недели бродила Настя. Не такой судьбу и свадьбу свою представляла. Обвенчал их батюшка по-тихому в пустой церквушке. Жениха, Михаила Дмитрича, только в церкви и увидела. Высокий, плотный, ручищи огромные. Одно слово — кузнец. Страшно Насте было так, что даже лица его толком не разглядела. Приложился к её щеке холодными губами и уехал сразу после венчания, не задерживаясь. Что был, что не было…
Папенька сказал, что детишек у него двое на хуторе, домой поспешал муж её. Настю отец вместе с приданым сам доставить уговорился. На дворе телегу загрузили. Мать в дорогу крестила, глаза краешком платочка утирала. Какая там судьба дочку ждёт?
Тряхнуло телегу на ухабе — очнулась Настя от мыслей своих потаённых. Вот и на место прибыли. Сердце вспорхнуло к горлу и забилось пойманной птицей.
Кузнец жилотдельным хутором по дороге от деревни к уездному городу. Место проезжее, прибыльное. Добротный крепкий дом выглядел аккуратно. Отдельной постройкой стояла кузня. Двор чисто выметен. На задворках разбит плодовый сад. На плетёном заборе висели чистые крынки. И не скажешь, что вдов Михаил Дмитрич уже больше года.
— Ну здравствуйте, гости дорогие! — криво усмехнулся хозяин дома, появившись на пороге. — Чувствуйте себя как дома!
Отец сразу направился к новоявленному зятю, поприветствовать, обсудить деловые вопросы, а Настя всё не решалась подойти ближе.
Серые непроницаемые глаза Михаила пристально следили за каждым её движением.
Вдруг из-под руки его выскочила девчушка лет трёх-четырёх и пёстрым клубочком покатилась на встречу к Насте:
— Мама, мама! Моя мама приехала!
Настя от неожиданности опешила, почувствовав, как маленькие ручки вцепились в её юбки.
— Мамочка, хорошая моя, что же ты так долго не приезжала?…
Настя от неожиданности совсем смолкла.
— Здравствуйте! Вы простите Лизу, она ещё маленькая, и поэтому в каждой встречной маму видит, — в горнице Настю встретила ещё одна девочка, лет восьми. Очень хорошенькая и не по годам серьёзная. Она испытующе смотрела на Настю серыми глазами, так похожими на отцовские.
— Здравствуй! Да я не в обиде. Лиза, значит? Очень красивое имя, — Настя погладила по кудрявой головке всё ещё цепляющуюся за край передника малышку.
— А я Аня. Папка сказал, что Вы теперь с нами жить будете? — при этих словах личико говорящей слегка затуманилось, бровки нахмурились, словно она собиралась заплакать.
— Дааа, — Настя и сама её поддержать была в этом готова. Чужой дом, чужой муж, всё чужое…
— Не понимаю, зачем ему нужно было жениться? — чуть дёрнула плечиком девчушка. — Я и печку топлю, и щи, и кашу варить умею, в доме порядок… Чего ему не хватает?!
— Эх, милая… Ничего в этом мире не решают женщины, — горько вздохнула Настя. — Как мужчина сказал, так и будет. Меня папенька тоже ни о чём не спрашивал. Сам мужа выбрал, сам сговорился. Придётся нам как-то свыкаться друг с другом. Не переживай, я тебе помехой не стану! Поможешь мне тюки разобрать с приданым?
И Лизонька тут же играется…
Между делом за работой поладили хозяюшки, и старая, и новая. И Лизонька тут же рядом кружит, полотенчики расшитые перебирает, куколкой тряпичной играет, которую ей Настя спроворила.
Михаил тестя проводил, в дом заглянул с порога, ничего не сказал, ушёл в кузню работать. Ужин тоже прошёл в молчании. Не слишком общителен хозяин дома — поняла Настя. Девчонки к ночи на печь забрались, пошушукались немного да и утихли.
Лежит Настя на полатях лицом к стене, губы кусает. Одна за другой слезинки горькие из глаз потихоньку катятся. Как с чужим, незнакомым постель делить? Ох, Павел, Павел, подвёл ты меня!
Только зря переживала. Даже близко к ней муж не коснулся, прилег с краю полатей и заснул спокойно и крепко.
Так и потянулся день за днём. Забот хватает. Хозяйство у Михаила Дмитрича невеликое, но такое же основательное, как он сам: лошадь (куда ж кузнецу без лошадёнки?), жирный боров во хлеву, коза упрямая, говорливые куры-гуси на птичьем дворе. Полоска, овсом-пшеницей засеянная, да покос. Муж днями при ремесле, женская половина на хозяйстве. Некогда отношения выяснять.
Анечка, как увидела, что Настя ей основательно хлопот поубавила, не ленится, за любую работу хватается, тоже к мачехе душой потянулась, повеселела. Песни девичьи за работой Настя поёт, девочка ей вторит, подпевает. Лиза от «мамы» своей вообще не отходит, стережёт. А ну как опять пропадёт куда?
В доме мир и покой, и муж доволен. Только поглядывает на молодую жену по-прежнему испытующе, да и спит, отвернувшись в сторону. Осмелела Настя, подуспокоилась. А время-то уж к родам подходит. Живот на нос ползёт. Ходить Настя стала тяжело, с ноги на ногу, как утица, переваливается.
Однажды слышит, шмыгает носом Аня за печкой
— Что случилось, Анечка?
— Боязно мне, Настя… Мама вот так же пухла-пухла, а потом мы её вместе с братиком на погост свезли. Лиза-то маму забыла, а я помню. Она у нас тоже весёлая, певучая была, как ты… — текут слёзы по пыльным сиротским щёчкам, оставляячумазые горькие полосы.
Жалко малышку Насте, ей и самой страшно, да сказать нельзя — пуще прежнего девчушка расстроится.
— Не плачь, дрченька, Бог милостив, авось и обойдётся всё! — уткнулась Аня в живот Настин,и плачут на пару.
Лиза на полатях играет, не понимает, чего вдруг сестра с мамочкой слёзы лить надумали.
Услыхал их и Михаил Дмитрич из-за двери да призадумался. Ну уж нет, только-только девчонки в себя приходить стали, второй жены я тебе, костлявая, не отдам!
Утром, Михал Дмитрия, всё так же молча засобирался, а к обеду в горницу зашёл довольный, что вышло, как задумал:
— Встречай гостью, жена!
— Мама, мамочка! — уж и радости-то было Насте!
Выпросил муж у тестя Марину до родов погостить у них. Хоть и сердит был отец на Настю, да понимал: дочка молодая совсем, живут на отшибе, сама не справится, кто же ей поможет в родах?
Уж и радости было Насте от приезда матери!
А через пару дней родила Настя мальчика, здорового, крепенького. Всем злословицам деревенским маришихинская порода нос утёрла… Муж в домой и не заходил. Как пошли первые потуги, так и смело его с порога. Может, мысли какие в голове бродили нехорошие, может, слишком памятна ему потеря была недавняя.
Да и чем кузнец в женском деле поможет? Справились и своими силами.
Как услыхал Михаил Дмитрич крик младенческий, подошёл к полатям, посмотрел на мальчонку, сказал без улыбки, но одобрительно:
—Сын это хорошо. Помощник мне вырастет!
Вздохнула Настя тяжко. Будет ли муж сыночка её любить, не отец ведь ему… Только пустые то были переживания. И сестрёнки вокруг Ванюшки, сыночка, день и ночь крутятся. И Михаил нет-нет, а и возьмёт на руки, потетехает. Грех на такую семью жаловаться!
Стала Настя к мужу приглядываться, а ведь и всем хорош! И высок, и статен. И глаза красивые, цвета утреннего тумана, и голос приятный. Распознав, что не вертихвостку какую в дом привёл, а хозяйку хорошую, которая девчонкам его близкой подружкой стала, матерью, — перестал муж Насти дичиться. И по имени зовёт ласково, и за столом руки касается.
Настя после родов пышным цветом расцвела. Ну прям кровь с молоком, красавица стала пуще прежнего. Поймал муж мимолётно в сенцах её, губы поцелуем припечатал. Отскочила она, раскраснелась, рот рукой прикрывает.
— Что тушуешься, милая, али не люб я тебе? — лицо затуманилось.
— Люб, люб, Михаил! — сама на шею бросилась…
Вот и славно, полюбились-поладили!
Михаил только с виду суровый такой оказался, а на самом деле мягче воска с домашними. Совсем не такой, как Настин папенька, Иван Петрович, который жену кнутом воспитывал. Душа в душу жили, ни разу ни Настю худым словом муж не обидел, ни Ванюшку не обделил. Ещё двоих деток они народили. Большая семья была.
Чуть больше четверти столетия судьба Насте с Михаилом отмерила. И каждый день женщина Бога благодарила за мужа любимого. Жаль, упокоились не рядом. Михаил сгинул в партизанских лесах, на шестом десятке крепкий ещё мужик был, кряжистый, но пуля-дура не выбирает. В каком месте погребён — и неведомо. Настя, Анастасия Ивановна, старшего сына ещё дождалась в сорок шестом, порадовалась, правда, внуков уже не увидела…
А иногда, глубокой ночью, когда дом стихал, она вдруг вспоминала совсем другого человека — того, с лихо подкрученными усами, который однажды коснулся её руки у колодца. И тихо, без злости, думала: как хорошо, что он тогда исчез. Иначе не было бы ни этого дома, ни этих детей, ни этого молчаливого, настоящего счастья.
