Почтальоншу Нину в деревне называли «блаженной». Не со зла – просто точнее слова не находилось. Муж её, Пётр, был из этих же мест – крепкий, работящий, с руками, которые всё умели. Он взял её, городскую, потому что она была красивая и не такая, как все. А потом понял: не такая. Совсем не такая. Ладно, стихи целыми днями читала и музыку свою заунывную слушала, которую только на похоронах включать, – с этим Пётр как-то смирился, тем более к его приходу она выключала музыку и убирала стихи, а на плите его всегда ждал вкусный ужин. Но вот когда она стала продукты из дома таскать, это ему уж совсем не понравилось.
Начиналось это незаметно. Принесёт письмо в дом, где мать пьёт, а дети сидят голодные, – и бежит домой за продуктами. Сварит им картошку, порежет хлеб, поставит перед ними тарелки и смотрит, как они едят. Жадно, торопливо, загребая ложками, будто боятся, что отнимут.
– Ешьте, ешьте, – говорила она. – Не бойтесь, никто не отнимет.
Потом это стало привычкой – благодаря своей профессии она знала всё про жителей деревни: где отец пьёт, где мать уехала в город и не вернулась, где бабка старая и не может уследить за внуками. Она шла туда, как на работу. Иногда – вместо работы. А потом эти дети и вовсе стали шастать к ним домой: бывало, вернётся Пётр с поля, уставший и голодный, входит в дом и видит за столом очередного мальчишку – маленького, чумазого, с ложкой в кулаке. Рядом с ним тарелка, полная каши, и он её за обе щеки уплетает.
– Опять? – спрашивал он тихо. – Нин, ну сколько можно?
– Он не должен голодать, Петя, – сказала она, с вызовом глядя мужу в глаза.
– А мы? – возмущался он. – Когда нам есть нечего будет, что мы будем делать?
– Мы-то потерпим, – заявляла Нина. – А он – нет.
– Дура ты, – сердился Пётр и уходил обратно в поле.
А Нина гладила мальчишку по голове и говорила:
– Ешь, ешь, не бойся. Он добрый. Просто устал.
Родилась и выросла Нина в Москве. Училась в гимназии и занималась музыкой. А потом узнала, что оплачивалось это всё с бандитских отцовских денег, и ушла из дома. Мыкалась по подругам, потом встретила Петра, который продавал кроссовки на рынке, и решила, что его надо спасать, иначе он тоже станет бандитом. Вместе они приехали в эту деревню, завели скотину и стали фермерствовать. А Нина ещё и почтальоном устроилась – копеечка лишней не будет, а заодно можно и местных немного окультурить.
– Алевтина Ивановна, – начинала Нина, вручая пенсию или письмо. – Я вот что хотела спросить: вы «Евгения Онегина» читали?
Алевтина вытирала лоб тыльной стороной ладони и думала о том, как надоела ей эта занудная баба.
– Чего? – переспрашивала она.
– «Евгения Онегина». Пушкина. Это про любовь. Там Татьяна пишет письмо…
– А у нас корова отелилась, – перебивала Алевтина. – Тёлочка. Рыжая, вся в мать. Муж говорит, продавать надо, а я думаю, пусть растёт. Молока будет…
Нина смотрела на Алевтину – на её красные руки, на потное лицо, на затуманенные глаза – и думала: «Боже, какие же они тёмные. Как будто в другом веке живут. Корова отелилась – и это событие. А Пушкин? Они даже не знают, что это существует».
– Да, – говорила она вслух. – И правда, стоит оставить.
И шла дальше. Сумка била по бедру, в голове звучало: «Я к вам пишу – чего же боле?» А за спиной Алевтина уже кричала соседке: «Нинка-то опять про книжки! Блаженная, так и есть!»
Вечером Нина сидела дома одна. Пётр был на ферме, возвращался поздно. Она включала на проигрывателе пластинку с оперой, и музыка лилась в комнату, наполняла её под самый потолок. Нина закрывала глаза и погружалась в музыку, забывая про серую избу, запах навоза и тёмное царство, в котором она жила.
Иногда в окно стучали – это пьяный сосед, дядя Витя, выражал своё несогласие с культурной музыкой.
– Нинка! – орал он. – Выключи свою кошачью музыку! Лучше Овсиенко Таньку поставь!
С пьяным соседом лучше не связываться – Нина убавляла звук, но совсем не выключала – садилась рядом с проигрывателем, подперев голову рукой, и слушала. Музыка её вдохновляла и помогала жить. Нина понимала, что Петру не нравится то, что она неблагополучных детей привечает, но поделать с собой ничего не могла: стоило ей увидеть босого и голодного ребёнка, как тут же хотелось его спасти – согреть, накормить, сделать человеком.
Как-то раз Пётр так разозлился, что ударил её валенком. Случилось это из-за резиновых сапог, которые она отдала сыну спившегося соседа – мальчонка в школу ходил в рваных туфлях, а дорога была покрыта лужами и грязью.
– Ты совсем с ума сошла? – кричал Пётр. – Сапоги! Мои сапоги! А я в чём ходить должен? В валенках, которые промокают? Нет, ну, додумалась же баба глупая! Ты хоть понимаешь, что люди про тебя говорят? Что ты блаженная!
Она стояла посреди избы, босая, в старом халате, и молчала. Только глаза были – как у побитой собаки.
– Я не могу иначе, – сказала она. – Понимаешь? Не могу.
– А я могу? – крикнул он. – Я могу так жить? Я хочу нормально! Чтобы дети свои были! Чтобы жена как жена, а не… не блаженная!
Он ушёл спать в сарай, а Нина осталась стоять. Потом села на лавку, взяла томик Ахматовой, открыла на случайной странице и прочитала вслух, шёпотом:
– Лишь изредка прорезывает тишь крик аиста, слетевшего на крышу. И если в дверь мою ты постучишь, мне кажется, я даже не услышу…
Аист в их с Петром дом так и не прилетел. Бабки шептались: «Бог не даёт за грехи». Пётр сначала ждал, потом злился, потом смирился – но не до конца.
– Я детей хочу, – сказал он однажды ночью, глядя в потолок. – Своих. Понимаешь? Своих.
Она молчала. Что тут скажешь? Она тоже хотела. Но не получалось. И она делала то, что умела: кормила чужих. Голодных.
Была и другая причина. Она сама не признавалась себе в этом, но где-то глубоко, под слоем стихов и оперы, жил страх. Она боялась сблизиться. Боялась, что если кто-то станет по-настоящему своим – муж, ребёнок, подруга – то ранит. Предаст. Уйдёт. Как ушла когда-то мать, оставив её, десятилетнюю, с отцом. Как предал отец, который убивал других, чтобы покупать ей кукол и нарядные платья.
Чужие дети были безопасны. Их можно было кормить, гладить по голове, а потом отпускать. Они уходили – и не было боли. Только пустота. Привычная, как старая рана. Она читала стихи не потому, что была лучше. А потому, что это была броня. Стена между ней и миром. Пока она читала – она была не здесь. Она была там, где всё правильно, где слова звучат, где есть смысл. А здесь – только грязь, корова, которая отелилась, и муж, который хочет своих детей.
Пётр терпел восемь лет. Потом ушёл – к Вальке, вдове с тремя ребятишками. У Вальки живот был как на дрожжах: каждый год по ребёнку. Пётр переехал к ней и вскоре стал отцом – сначала одному, потом другому. А Нина продолжала жить в его доме, теперь уже одна, с трудом справляясь с печью и хромой коровой Дусей.
Детей теперь сложнее было кормить, но Нина всё равно умудрялась – приносила им свежее молоко, а с зарплаты покупала несколько пачек квадратного печенья и разносила по домам. Её душа радовалась, когда она видела, как ребятишки грызут печенье и запивают его молоком. Когда не было печенья, она делала им гренки из вчерашнего хлеба, обмакнув его в яйца и обжарив на сковородке в свином сале. Если уж совсем везло – посыпала хлеб сахаром. Так прошёл год, второй, третий… Жить вроде получше стали – и зарплату стали вовремя давать, и пенсии повысили, а уж кто детей рожал, тем вообще пособия разные платили. Но Нина по привычке продолжала кормить чужих детей.
Годы шли. Деревня потихоньку пустела, молодёжь уезжала в город. Нина старела. И однажды у неё заболела нога. Сначала ныла, потом начала гудеть, потом – не давать ступать. Она хромала всё сильнее. Сначала – чуть заметно, потом – вперевалку, опираясь на палку.
– Дура хромая, – говорили вслед – уже без злобы, скорее с жалостью.
Почту разносить она больше не могла. Начальник отделения, молодой парень, приехавший из города, сказал:
– Нина Сергеевна, вам бы на пенсию, куда с вашей ногой столько ходить.
«Вот и всё, – подумала она. – Никому я не нужна. Ни мужа, ни детей, ни работы. Только нога болит. И как жить? Пенсия маленькая, дров нет, корова померла…»
В голову лезли мысли – тёмные, липкие. Она гнала их. Пыталась читать – но буквы расплывались. Пыталась слушать оперу, но теперь она и самой Нине казалась кошачьей музыкой. Нина просто лежала на диване и думала о том, что жизнь её прожита зря. В груди пекло, глаза резало. Но Нина не плакала. Не могла себе этого позволить.
В один из таких дней она услышала стук в окно. Удивилась. Встала. Глянула в зеркало – мать честная! Ну и пугало… Поправила волосы и вышла на улицу.
– Нин Сергеевна?
Перед ней стоял большой мужик с обветренным лицом, в телогрейке.
– Сашка? – она сразу узнала в этом мужике мальчишку, которому отдала сапоги.
– Я, – широко улыбнулся он. – Слышал, вы хромаете. И это… с работы ушли.
– Ушла.
Он помолчал. Достал из кармана пачку сигарет, закурил. Долго смотрел на дорогу.
– Помните, вы мне щи наливали? – сказал вдруг. – С картошкой. Я тогда маленький был. Мамка померла, батя пил. А вы меня щами накормили. Я думал тогда: вот бы всегда так вкусно есть.
Она молчала. Смотрела на его руки – большие, красные, в трещинах. Руки работяги.
– Я это… – он замялся. – Дров вам привезу. У меня знакомый, у него лесовоз. И воды наношу, раз у вас нога. А ещё это…
Он неловко поднял пакет, который стоял у его ног.
– Тут колбаска, сыр, сахар, печенье… Помните, как вы всегда мне пачку печенья с зарплаты приносили? Самое вкусное, что я ел в своей жизни.
Тут уже Нина не смогла сдержать слёз – они потекли по её морщинистым щекам ручьями. А Сашка отвернулся и тоже хлюпал носом.
На следующий день пришла Валя. Валя когда-то приходила с братом, и Нина кормила их обоих, потому что мать уехала в город и не вернулась.
– Тёть Нин, – сказала она, ставя на стол пакет. – Я вам тут принесла. Крупа, масло. И это… – она достала стопку книг. – Вы же всегда стихи любили. Вот, это новые, современные авторы. Может, вам понравится.
Нина смотрела на неё и радовалась: Валя выросла, вышла замуж, и у неё были свои дети, которых она не бросала.
– Спасибо, Валя.
– Это вам спасибо, тёть Нин, – Валя вдруг всхлипнула. – Я помню. Всё помню. Вы нас тогда…
Она ушла, а Нина до вечера читала стихи и удивлялась – как по-другому сейчас пишут. Но всё равно хорошо.
Потом пришёл Колька – тот самый мальчишка, который когда-то сидел с ложкой в кулаке и смотрел, как Пётр ругается. Теперь это был мужик с усами, в кожаной куртке. Он принёс лекарства – целый пакет.
– Тёть Нин, – сказал он. – Мне врач сказал, это помогает. И это… – он положил на стол деньги. – Не отказывайтесь, вам сейчас нужнее.
– Коля…
– Не надо, – перебил он. – Не надо слов. Просто возьмите.
Они приходили по одному, по двое. Кто с хлебом, кто с дровами, кто просто посидеть. Молчали, курили на крыльце, смотрели на дорогу. И она вдруг поняла: это не она их спасла. Это они её спасли. Её «дурость» оказалась самой большой мудростью. Её броня – рухнула. Потому что стена была не нужна. Потому что за стеной – они. Чужие, но уже не чужие. Голодные, но уже накормленные. Далёкие, но уже близкие.
