После того как мама исчезла, отец так и не женился. Ни одной женщины в доме так и не появилось, только дальние родственницы да соседки, которые иногда присматривали за Маратом. Фотография матери так и стояла на комоде, в рамке из тёмного дерева, и отец иногда, проходя мимо, останавливался на секунду, будто проверял, на месте ли она. Марат это видел и запоминал. Он запоминал всё: как отец не позволял себе расслабиться, как не позволял себе забыть, как несёт свою верность, как крест, – молча, без жалоб, хотя многие говорили, что мать сбежала с проезжим торговцем.
– Никогда не женюсь, – говорил Марат друзьям, и те соглашались: тоже не собирались жениться, как и многие другие подростки, для которых семейная жизнь – это что-то вроде другой страны, куда совсем не хочется ехать.
– Я не создан для серьёзных отношений, – говорил он позже девушкам, но те не верили и считали, что он просто не встретил ещё «ту самую», при этом каждая из них считала себя «той самой».
Женщины приходили и уходили, ни одна из них не задерживалась настолько, чтобы стать опасной. У Марата было правило: после третьего свидания – стоп. Третье свидание было как красная линия на карте. За ней – территория, куда вход воспрещён. И он уходил. Иногда – буквально, среди ночи, пока женщина спала, оставляя на подушке записку: «Прости. Не моё. Удачи». Иногда – просто переставал отвечать на звонки, и через неделю номер стирался сам собой, как будто его и не было.
Отец про его личную жизнь не спрашивал. Однажды, правда, когда Марату было двадцать три, отец сказал, глядя в телевизор:
– Ты бы женился, что ли.
Марат засмеялся:
– Зачем?
Отец пожал плечами:
– Ну, чтобы не быть одному.
– А ты? – спросил Марат, и это был жестокий вопрос, он это понимал, но не мог не спросить.
Отец долго молчал. Потом сказал:
– У меня была твоя мать. Другой не будет.
Марат смотрел на отца и чувствовал гордость и страх. Потому что знал: он так не сможет. А значит, лучше не начинать.
***
Яна появилась в его жизни неожиданно. Познакомились они в очереди в поликлинике. Она сидела рядом, читала книгу – потрёпанный томик Улицкой, с загнутыми уголками страниц, – и когда он случайно задел её локтем, подняла глаза и сказала без улыбки:
– Вы всегда так неловки или только по средам?
Он опешил. Обычно женщины улыбались ему, заигрывали, делали вид, что не замечают его резкости. Эта – не делала. Она смотрела прямо и спокойно, как будто видела его насквозь. И это было неприятно. А ещё – интересно.
После третьего свидания он не смог исчезнуть. Понимал, что нужно это сделать, но не смог. Эти отношения продлились куда дольше, чем он планировал.
Однажды Яна сказала:
– Ты боишься кого-то полюбить. Потому что боишься потерять. Тебя бросил кто-то важный. Кто?
– Чушь!
– Не чушь. Кто это был? Первая любовь? Или, быть может, мама? Ты никогда не говорил о ней. Это она тебя бросила?
– Она меня не бросала! – крикнул Марат и ушёл, хлопнув дверью.
Три дня он не отвечал на звонки. Потом пришёл снова – с виноватым видом, с цветами, с каким-то дурацким оправданием. Она открыла дверь, посмотрела на него и сказала:
– Заходи. Я чай поставила.
Она знала, что он вернётся. Она всегда знала.
***
Он привёз её к отцу – сам не понимая, зачем. Раньше он никого ему не показывал. Это было как признание, как подпись под собственным приговором.
Отец вышел из кухни, вытирая руки о полотенце, посмотрел на Яну, потом на Марата, потом снова на Яну. И сказал:
– Ну, наконец-то!
– Здравствуйте, – ответила она. – Марат много о вас рассказывал.
– Надеюсь, только хорошее?
Она улыбнулась. Марат смотрел на них и чувствовал, как что-то внутри сжимается. Может, Яна права, и он правда боится? Боится потерять её, как потерял когда-то маму? Нет, это чушь, глупость. Ничего он не боится.
За ужином он больше молчал – чувствовал какую-то неловкость. Яна тоже. Отец отдувался за троих – шутил, рассказывал байки, задавал вопросы. Яна постепенно растаяла – принялась говорить про книги, собак, которых она обожала, про бабушкины блины.
Когда они уходили, отец сказал:
– Хорошая девушка. Не упусти.
Марат кивнул. Он не сказал, что уже думает о том, как её упустить. Он не сказал, что внутри него всё кричит: «Беги». Он просто кивнул и вышел.
***
Он понял, что это серьёзно, в тот момент, когда она заболела. Яна лежала с температурой, а он сидел рядом, подавал чай и поправлял ей одеяло. Обычно Марат сбегал от всех больных, страшно боялся заразиться, а тут вдруг понял: он не хочет уходить. Он хочет остаться. Он хочет быть здесь, с ней, даже если она больная, даже если она капризная, даже если она говорит ему, что он слишком много суетится.
Стоп. Это уже серьёзно.
Марат смотрел на Яну – на её бледное лицо, на её руки, которые лежали поверх одеяла, на её губы, которые шевелились, что-то шептали во сне, – и чувствовал, как паника поднимается в груди. Это было как удушье, как будто он тонет.
В ту ночь он не спал – сидел на кухне, пил холодный чай и думал: надо что-то делать. Пора уходить. Но он знал, что просто уйти не сможет. Она найдёт его: позвонит и спросит: «Что случилось?» И он не сможет соврать. Она видит его насквозь.
И тогда он придумал.
Измена.
Это было просто. И жестоко. Но жестокость была его защитой. Если он изменит, она уйдёт сама. Она не сможет остаться. Она возненавидит его. И тогда ему не придётся ничего объяснять. Тогда он будет свободен. Тогда он снова сможет дышать.
Марат выбрал Лену – лучшую подругу Яны. Лена была мягче, проще, она смотрела на него с восхищением, которое его раньше раздражало, а теперь пригодилось. Она была идеальным инструментом. Если он изменит с ней – это будет не просто удар. Это будет нож в спину. Яна не простит. Не сможет простить.
Он позвонил Лене. Сказал, что хочет поговорить. Она приехала – встревоженная, в лёгком пальто, с зонтом, потому что моросил дождь. Он впустил её в квартиру, закрыл дверь. Она что-то говорила про Яну: «она такая хорошая, ты счастливчик», – и он слушал и чувствовал, как внутри всё сжимается от отвращения. К себе. К ней. К тому, что он делал.
Он поцеловал её. Она ответила: сначала неуверенно, потом жарко, как будто ждала этого. Он снял с неё пальто. Потом – свитер. Потом – всё остальное. Он делал это механически, как робот, как будто выполнял задание. Внутри него было пусто и холодно. Он думал: «Это правильно. Это нужно. Это единственный выход». Но тело его не слушалось. Тело было чужим. Тело хотело остановиться.
Он не остановился.
Когда всё кончилось, Лена лежала рядом, улыбалась, что-то говорила – он не слышал. Он смотрел в потолок и чувствовал, как тошнота поднимается к горлу. Это было физическое, почти рефлекторное. Он хотел встать, пойти в ванную, смыть это с себя, но не мог пошевелиться. Он лежал и думал: «Я сделал это. Я сделал это. Я сделал это».
Лена ушла через час. Он не стал провожать её, пошёл в душ. Вода была горячая, почти кипяток, но ему казалось, что он не может согреться. Он стоял под струями и думал: «Теперь она уйдёт. Теперь всё кончится. Теперь я снова буду свободен».
Он не чувствовал свободы. Чувствовал только пустоту.
***
Яна узнала на следующий день. Лена позвонила ей сама – то ли из чувства вины, то ли из желания разрушить всё до конца. Он пришёл к Яне вечером, с каменным лицом, готовый к сцене. Она открыла дверь. Глаза у неё были красные, но она не плакала. Она смотрела на него, и в этом взгляде было всё: боль, разочарование, усталость.
– Зачем? – спросила она наконец.
– Ты знаешь.
– Нет. Не знаю. Объясни.
Марат молчал. Он не мог объяснить. Он не мог сказать: «Я испугался. Я привязался. Я не хотел. Я не умею». Это было бы слишком честно. Это было бы слишком больно.
– Ты сделал это с Леной, – сказала она. – С моей подругой.
– Да.
Он хотел ещё что-то сказать, но она перебила:
– Однажды ты встретишь ту, которую не сможешь прогнать. И тогда ты узнаешь, каково это – когда тебя предают. Уходи. Я не хочу тебя больше видеть.
И он ушёл. Марат думал, что будет легче. Легче не было.
***
После Яны прошло полгода. Потом год. Он пытался встречаться с другими – с теми, кто был проще, легче, без этих её взглядов, без этих вопросов, без этого знания. Но ничего не получалось. Он смотрел на них и видел пустоту. Он искал в них Яну – её резкость, её прямоту, её неудобство, – и не находил. Все они были как будто из другого теста. Прекрасные, милые, добрые. И совершенно чужие.
Он ловил себя на том, что вспоминает её голос. Как она говорила: «Ты опять уходишь». Как она смеялась – редко, коротко, но по-настоящему. Как она смотрела на него, когда думала, что он не видит. Он вспоминал её руки, её губы, её запах – что-то травяное, горьковатое, как полынь. И ему становилось больно. Физически, в груди, как будто там что-то застряло.
Он звонил ей. Один раз. Ночью, пьяный. Она не взяла трубку. Он написал сообщение: «Прости». Она не ответила.
Больше он не звонил.
***
Одиночество стало для него неожиданным. Он больше не мог встречаться с девушками, а отец вдруг стал вечно занят: ездил кататься на лыжах, хотя раньше за ним такого не замечалось, потом вдруг отправился на море, хотя раньше терпеть не мог жару. Он покупал новые рубашки, душился одеколоном, который Марат никогда у него не видел, улыбался без причины. Он был рассеянным – забывал, что говорил, терял ключи, оставлял чашку на столе и не убирал.
Марат смеялся:
– Пап, что с тобой? Седина в бороду, бес в ребро?
Отец отмахивался:
– Да ну тебя. Просто жизнь налаживается.
Однажды Марат нашёл в машине отца женский шарф – лёгкий, серый, с бахромой. Он взял его в руки, посмотрел, спросил:
– Это чьё?
Отец на секунду замешкался. Потом сказал:
– У меня появилась женщина.
Если бы отец сказал, что у него выросла третья нога, Марат удивился бы меньше, чем этой новости.
– Ты серьёзно?
– Да.
Катастрофа. Это была катастрофа.
– Ты нас познакомишь?
Отец снова замялся.
– Не стоит.
– Почему?
Отец не ответил. Отговорился занятостью и что успеют ещё познакомиться, и пропал. И тогда Марат решил нагрянуть в гости без предупреждения, чтобы посмотреть, кто смог вытеснить образ матери из сердца отца. Он позвонил в дверь, но отец не открыл. Позвонил ещё раз. Неужели его нет дома? Ну ладно, он подождёт.
Марат сел на лавочку и стал ждать. Машины отца у подъезда не было – стоило заметить это раньше. Он сидел и ждал. Злился. Отец не имел права забыть маму, он столько лет её любил!
Он так погрузился в свои мысли, что не заметил, как подъехала машина отца. Как он вышел и открыл дверцу своей спутнице. Как из машины вышла она…
Яна.
Марат хотел что-то сказать, но не мог. Горло сжалось так, что нечем было дышать. Они прошли мимо него, взявшись за руки, о чём-то весело переговариваясь, а Марат так и не смог пошевелиться. В голове звучали слова Яны: «И тогда ты узнаешь, каково это – когда тебя предают».
Он узнал. Теперь он узнал.
