Без мужа дом по утрам казался холодным и чужим. Татьяна так и не избавилась от привычки протягивать руку, ещё не открыв глаза, чтобы проверить, встал он или нет. Федя любил поспать подольше, но ради неё старался встать и растопить печь. Теперь он растапливал печь для другой. После тридцати четырёх лет совместной жизни муж решил, что любовь у него прошла. И ушёл к другой, хорошо хоть в соседнюю деревню – не мозолил глаза и не бередил сердце.
Она нашарила ногами тапки, накинула халат и пошла топить печь – май в этом году выдался холодным, так что хорошо, что дрова ещё остались, было чем топить. За полгода жизни без мужа она уже научилась этому нехитрому делу, и скоро дрова затрещали в печке, после чего она оделась и вышла во двор.
Лайма тут же поднялась с подстилки, потянулась, зевнула и ткнулась носом в ладонь.
– Доброе утро, девочка, – сказала Татьяна. – Опять всю ночь воробьёв сторожила?
Лайма вильнула хвостом и посмотрела так, будто действительно сторожила.
Козочка Мила заблеяла в сарае – пора доить. Татьяна отворила дверь, и Мила вышла важно, боком, как барыня, повела бородой и уставилась на ведро.
– Ну чего уставилась? – сказала Татьяна. – Знаю, знаю. Сейчас.
Она подоила Милу, выпустила кур. Куры покатились по двору пёстрыми шарами, толкаясь и ссорясь из-за места у корыта. Петух, рыжий, с облезлым хвостом, важно ходил по краю и делал вид, что всё это – его заслуга.
Флоксы цвели вдоль забора – лиловые, розовые, белые, – и Татьяна каждый день смотрела на них и каждый день удивлялась, что они цветут, хотя никто их об этом не просил. Муж посадил их пару лет назад. «Это тебе, – говорил, – чтобы тебя радовать». От воспоминаний об этом на глаза навернулись слёзы. Быть брошенной мало приятного.
– Ты чего – всё ещё печь топишь? – услышала она голос соседки и повернулась.
– Доброе утро, Зин. Топлю, холодно же.
– Да ничего не холодно, выдумала тоже! Это у тебя от одиночества, – уверенным тоном заявила Зина. – Так и кукуешь здесь одна, вот и холодно тебе. Дочь тебя что, к себе не зовёт?
Этот разговор повторялся не первый раз, и Таня привычно сказала:
– Зовёт, – сказала Татьяна. – На праздники зовёт.
– На праздники, – вздохнула Зина. – А ты что, только на праздники живёшь? Ты живёшь каждый день. Забрала бы тебя дочь к себе, неужели не понимает, что бабе одной тяжело в деревне? В городе-то – тепло, вода, магазин под боком.
– У меня тут тоже вода, – сказала Татьяна. – И магазин через два дома.
– Ох, – сказала Зина. – Упрямая ты, прямо как Геннадий. Тот вон тоже один, а сын его звал. Ну и что? Не поехал. Говорит, огород бросить не могу. Так и сидит тут. Но это понятно – у того сын, там невестка злая. А дочь – это другое. Дочь должна.
– Кому должна? – спросила Татьяна.
– Ну как кому? – удивилась Зина. – Матери. Должна, и всё тут. Ты её растила, ночей не спала, а она что? Забрать тебя не может?
– Она и не отказывается, – сказала Татьяна тихо. – Я не немощная же, зачем меня забирать?
– Зачем? – Зина подпёрла щёку ладонью. – Ты вон посмотри на себя – худая стала, ветром скоро унесёт. По ночам не спишь, я же слышу. Одной-то каково? Нет, Тань, надо ехать к дочери.
«Дочь должна». Татьяна потом весь день слышала эту фразу. Она мыла посуду, доила Милу, закрывала кур – и слышала. И чем темнее становилось за окном, тем громче звучало. Должна. Должна. Должна.
Она сама не заметила, как поверила в это.
Позвонила дочери в субботу вечером.
– Наташ, – сказала она, – я вот думаю… Может, мне к вам переехать? С детьми тебе буду помогать, всё лучше будет.
– Да, конечно, мам, – ответила дочь, но без энтузиазма в голосе. – Мы же тебя звали, ты же сама отказывалась. Ты же одна там, мы волнуемся.
– Волнуетесь, – сказала Татьяна и вдруг почувствовала, что голос дрожит. – Ну вот. Значит, приеду.
– Хорошо, мам, – сказала дочь. – Давай. Я комнату тебе подготовлю, а ты вещи собери, у друга минивэн возьмём, чтобы тебя перевезти.
Татьяна положила трубку и вышла на крыльцо. Лайма подошла, положила голову ей на колени, вздохнула.
– Ну вот, – сказала Татьяна собаке. – Вот и всё. Забирают нас с тобой. Ну, не тебя. Тебя-то как раз… – она осеклась и погладила Лайму по голове. – Ничего. Всё хорошо.
«Дочь меня забирает, значит, любит, – оправдывалась перед собой Татьяна. – Значит, я не зря её растила. Значит, я хорошая мать. Жена плохая, а мать хорошая».
Но в груди было так, будто там что-то отрывают с корнем.
Лайму когда-то щенком взяла к себе дочь. А потом родился Гоша, и у него открылась аллергия. И куда собаку девать? Да и кур с козочкой тоже – их с собой не взять. Продать можно, конечно. Или так отдать, их возьмут. А вот собаку – нет. Разве что… Геннадий может взять, он человек хороший, и к Татьяне всегда по-доброму относился. Она помнила, как пришла в школу в первом классе и сразу же заблудилась, а он, тогда девятиклассник, посадил её на плечо и отнёс в класс.
На следующий день Татьяна пошла к Геннадию – спросить про животных. Шла через огород, по меже, где когда-то муж прокладывал дорожку из старых кирпичей. Кирпичи просели, поросли мхом.
Геннадий колол дрова во дворе. Увидел её, опустил колун, вытер лоб рукавом.
– Тань, – сказал он. – Чего такая?
– Какая?
– Бледная. Случилось что?
Татьяна потопталась у калитки.
– Ген, я это… уезжаю. К Наташе. В город.
Геннадий помолчал. Поднял колун, поставил его у поленницы.
– Ну, – сказал он. – Понятно.
– Дочь зовёт, – сказала Татьяна, и сама услышала, как это звучит – будто оправдывается. – Говорит, одной мне тут тяжело. Волнуются они.
– Волнуются, – повторил Геннадий. Он смотрел на неё внимательно, и Татьяна вдруг поняла, что он видит её насквозь.
– А ты сам-то, чего не поехал? – спросила она, чтобы сменить тему. – Сын же звал.
– Звал, – согласился Геннадий. – В прошлом году звал. И в позапрошлом.
– И чего?
– А чего я там не видел? – сказал он, пожимая плечами. – У них квартира, девятый этаж. Лифт. Я в лифте ездить боюсь. И потом – огород, как его бросить.
Они помолчали. Где-то за рекой мычала корова – глухо, протяжно.
– Я вот что спросить хотела, – нарушила тишину Татьяна. – Животных моих заберёшь? А то не знаю, куда их…
– Возьму, конечно, – отозвался Геннадий.
– И Лайму?
– И Лайму.
– Спасибо.
Он поднял колун и снова воткнул его в чурку.
– Тань.
– Чего?
– Ты это… – он подбирал слова медленно, будто пробовал их на вес. – Ты не думай, что если уедешь, то тут всё пропадёт. Флоксы твои… Я их поливать буду. Они у тебя хорошие.
Татьяна хотела сказать что-то ещё, но не нашла слов. Только кивнула и пошла обратно через огород.
В городе было непривычно. Утром Татьяна вставала в шесть и не знала, куда себя деть. Она пекла оладушки, варила кашу, резала салат – и всё это стояло потом на столе нетронутым.
– Мам, – говорила дочь, – ну кто ест это утром? Мы на диете.
– Какой диете? – не понимала Татьяна. – Это же оладушки. Я их на кефире делала. Ты в детстве знаешь, как их ела? За уши не оттащишь.
– В детстве, – вздыхала дочь. – Мам, ну это же было сто лет назад.
Зять приносил бургеры. Внуки ели бургеры. Татьяна смотрела на них и не понимала, что она здесь делает.
– Витя, – спросила она как-то зятя, – а суп ты ешь?
– Ем, – сказал он. – Иногда.
– Я сварила борщ. Настоящий, с говядиной, с зажаркой.
– Спасибо, – сказал он. – Может, вечером поем.
Вечером борщ остался стоять. Татьяна давилась им сама. Зять из вежливости съел тарелку на другой день, а потом вновь принёс картошку и бургеры.
Татьяна пыталась быть полезной – раз готовка им её не нравилась, мыла полы, но на это дочь говорила:
– Мам, не надо, у нас робот.
– Какой робот?
– Вот, – дочь показывала круглую штуку, которая ездила по полу и гудела. – Он сам помоет.
Она гладила бельё – дочь говорила:
– Мам, отдохни.
– Я отдыхаю, – говорила Татьяна. – Я когда глажу, я отдыхаю.
– Ну посиди, телевизор посмотри.
Татьяна садилась в кресло и смотрела в окно, за которым был двор, засыпанный гравием, чужие машины, и ни одного флокса.
Однажды утром она встала в шесть, как обычно, и начала греметь на кухне. Дочь вышла в семь – сонная, в халате, с растрёпанными волосами.
– Мам, – сказала она, – ты чего в такую рань?
– Так утро, – сказала Татьяна. – Утро – для дела. Я вот оладушки пеку.
– Какие оладушки? – дочь посмотрела на часы. – Мам, семь утра. Выходной.
– И что?
– А то. Люди спят.
– Люди, – сказала Татьяна. – А я, выходит, не люди.
– Мам, ну не начинай.
– Я не начинаю. Я для вас стараюсь. – Татьяна протянула тарелку. – С мёдом. Помнишь, ты раньше…
– Мам, – сказала дочь и отодвинула тарелку. – Ну правда. Не хочу я в семь утра оладушки. Дай поспать.
Она ушла, а Татьяна осталась стоять с тарелкой в руках. Оладушки были румяные, пышные, с ровными краями. Она поставила тарелку на стол и села рядом.
– Ну и ладно, – сказала она тихо. – Ну и не надо.
Они ссорились всё чаще. Из-за еды, из-за сна, из-за телевизора. Из-за того, что Татьяна не могла молчать, а дочь не могла слушать.
Как-то вечером за ужином Татьяна сказала:
– Ты живёшь неправильно.
Дочь положила вилку.
– Как – неправильно?
– Вот так. До обеда спишь. Бургеры эти едите. Дети в телефонах. Разве это жизнь?
– Мам, – сказала дочь тихо, – я тебя забрала к себе, потому что отец… Ну, ты знаешь. Я хотела как лучше. Я всё для тебя делаю, но не могу же я жить твоей жизнью. У меня своя.
– А я, значит, живу чужой? – сказала Татьяна. – Я, значит, тут приживалка?
– Мам, ну кто говорит «приживалка»? Ты моя мать. Я тебя люблю. Но ты же не можешь… – дочь запнулась. – Ты же не можешь требовать, чтобы я всё бросила и жила, как ты хочешь.
– А как я хочу? – спросила Татьяна. – Я хочу, чтобы ты борщ ела. Чтобы дети твои не в телефонах сидели. Чтобы ты утром вставала не в двенадцать. Это что, много?
– Это не твоя жизнь, – сказала дочь.
– Не моя, – согласилась Татьяна. – Не моя.
Она встала и ушла в комнату. Сидела на кровати и смотрела на свои руки – руки, которые держали козу, доили, пололи, пекли. Здесь они были не нужны.
Телефон зазвонил в среду, ближе к вечеру. Геннадий.
– Тань, – сказал он глухо. – Лайма убежала. Я её искал, нет нигде.
В трубке было слышно, как он дышит, как где-то за ним скрипит калитка.
– Как – убежала? – растерялась она.
– Прости. Я её у крыльца привязал, а она, видно, вырвалась. Я по всей деревне прошёл. Нет нигде.
– Ген, – сказала Татьяна, и голос сорвался, – а если её машина? А если она в лес?
– Не думай так, – сказал он. – Найдётся. Она умная.
Татьяна положила трубку и заплакала. Дочь вышла из комнаты:
– Мам, что случилось?
– Собака убежала, – сказала Татьяна. – Из-за тебя. Из-за тебя всё. Я тут сижу, а собака там бегает, ищет меня.
– Мам, – сказала дочь, – это же собака. Она в деревне осталась, я-то тут при чём?
– Притом! – крикнула Татьяна. – Притом что ты меня забрала, а я там была нужна! Там всё – моё! А тут я – никто!
– Мам, ну что ты кричишь? – дочь тоже повысила голос. – Я тебя забрала, потому что ты одна там была! Я что, плохо сделала?
– Плохо! – крикнула Татьяна. – Плохо, Наташа! Плохо!
Она сама понимала, что говорит не то, что несправедлива. Но остановиться уже не могла.
Два дня Татьяна и дочь не разговаривали. А на третий день зять вернулся с работы домой и протрубил на всю квартиру:
– Смотрите, кто к нам пришёл!
Вместе с ним в квартиру влетела Лайма – грязная, мокрая, с репьями в шерсти. Она бросилась к Татьяне, ткнулась в колени, заскулила, забила хвостом по полу.
– Она у подъезда сидела, – сказал зять, ставя пакеты. – Я смотрю – собака. Присмотрелся – Лайма! Откуда, думаю? А она, видимо, своим ходом пришла, представляете? Умная какая!
Татьяна опустилась на пол рядом с собакой, обняла её. Лайма лизала ей руки, лицо, шею.
– Ну всё, – шептала Татьяна. – Ну всё, моя хорошая. Поедем домой.
Дочь стояла в дверях.
– Мам…
– Наташ, – сказала Татьяна. – Ты не сердись. Ты хорошая. Я тебя люблю. Но я там нужна. Там мой дом.
– Мам, – сказала дочь, – а я? Я что, не нужна тебе?
– Нужна, – сказала Татьяна. – Очень нужна. Но я тебе не нужна. Ты вон как хорошо без меня живёшь. А там меня ждут.
– Кто тебя там ждёт? – спросила дочь.
Она сама не знала, кого имеет в виду. Но когда на следующий день зять привёз её домой, Татьяна обнаружила, что флоксы живы, а на кухонном столе стоят банки – закрученные, аккуратные, с бумажными этикетками. Огурцы. Помидоры. Варенье. Кто это мог сделать? Понятно, кто – ключи только у одного человека были. У Генки.
Татьяна умылась, посмотрелась в зеркало и пошла по знакомой тропинке.
– Вернулась? – совсем не удивился он.
– Вернулась. Спасибо за флоксы. И за закрутки спасибо. Зачем ты это?
– Так урожай же, – сказал он, пожимая плечами. – Не пропадать же. Я тебе там калитку ещё подправил, дверь немного подбил… А то зимой дуть будет.
– Ты знал, получается, что я вернусь?
– Знал, – сказал он просто. – Куда ты денешься.
– А если бы не вернулась?
– Ну, – сказал он, – тогда бы банки тебе в город отвёз.
Татьяна усмехнулась и вытерла глаза.
– Ген, – сказала она. – Спасибо.
– Да ладно, – сказал он. – Ты бы на моём месте так же.
Лайма крутилась у ног. И где-то за огородом, над рекой, сияло солнце – большое, тёплое, своё.
– Ген, – сказала она, – а пойдём чаю попьём. У меня варенье есть. Твоё.
– Пойдём, – сказал он.
Татьяна сама взяла его под руку, как брала когда-то мужа. И в груди что-то сладко потянуло, словно ласковое солнце августа добралось до её замёрзшего сердца и наконец-то растопило его.
