Он сложил мои трусы в мусорный мешок и заявил: «Моё забираю». В тот момент 45-летний мужчина открылся для меня с неожиданной стороны
Мы с Сергеем прожили два года. Не расписаны, просто вместе. Мне сорок семь. Возраст такой интересный: уже не девочка, но всё ещё иногда ведёшь себя как дурочка. Особенно когда хочется тепла. Не принца, не дворца, не путешествий на Мальдивы. Просто чтобы вечером кто-то спросил: «Ты ела?» И чтобы не пришлось самой себе отвечать: «Да отстань, Анна, конечно нет».
Сергей сначала был очень заботливый. Прямо до неловкости. То творожок купит, то в аптеку сбегает. Работал сварщиком на заводе, руки золотые, голос спокойный. Я после развода долго никого к себе не подпускала, а он как-то просочился. Без штурма. Сидел на кухне, пил чай, рассказывал смешные истории про бригаду. Я смеялась. И мне нравилось, что с ним не надо изображать женщину-загадку. Можно было быть просто Анной. С халатом на молнии и кремом от пяток на тумбочке.
Первые месяцы я даже гордилась. Подругам говорила:
— Нормальный мужик. Работящий. Не пьёт почти.
Вот это «почти» надо было, конечно, сразу обвести красным маркером. Но мы же все умные задним числом. Я сейчас такая эксперт по красным флагам, что могла бы курсы вести. Только диплом выдали бы из моих же синяков по самооценке.
Подарки он дарил часто, но недорогие. Я и не ждала дорогих. Крем для лица, блузку на распродаже, маленькую блютус-колонку, потому что я готовлю под музыку. Однажды принёс комплект белья. Я тогда ещё посмеялась:
— Ты хоть размер угадал?
— Я глазастый, — сказал он и подмигнул.
И ведь угадал, зараза.
Потом начались опоздания. Сначала на работу. Потом домой. Потом с обещаниями. «Завтра точно отвезу маму к врачу». «В субботу починю кран». «С понедельника возьмусь за себя». С понедельниками у него вообще были сложные отношения. Они каждый раз приходили без предупреждения, бедняжки.
С завода его уволили за опоздания. Он сказал, что начальник давно к нему цеплялся.
— Там все опаздывают, — говорил он, сидя на кухне с телефоном. — Просто меня выбрали крайним.
Я сначала верила. Ну правда. Бывает же. Начальники тоже не ангелы. Я его жалела. Готовила борщ, покупала сигареты, хотя сама не курю и терпеть этот запах не могу. Говорила:
— Отдохни неделю. Потом найдёшь.
Неделя стала двумя. Потом месяцем. Потом двумя.
Каждое утро он вставал часов в одиннадцать, чесал живот и говорил:
— Сегодня прозвоню.
Потом открывал новости, потом ролики, потом ему надо было «собраться с мыслями». Мысли, видимо, были как тараканы: разбегались при включенном свете.
Я работаю администратором в стоматологии. Деньги не огромные, но стабильные. И вот ты приходишь домой после смены, где весь день улыбалась людям, а дома на диване лежит человек и говорит:
— А что у нас поесть?
Не «как ты», не «устала», не «давай помогу». А «что поесть».
Я держалась. Честно. Я не из тех, кто хлопает дверью от первой проблемы. Может, зря. Может, надо иногда хлопать сразу, пока дверь ещё целая.
В тот день мы поругались из-за картошки. Смешно звучит, да? Я тоже потом смеялась. Нервно.
Я пришла с работы, в сумке продукты, в голове гул. Захожу — он на диване. На столе тарелка с засохшим хлебом, пепельница полная, хотя мы договаривались не курить дома.
— Серёж, ну ты мог хотя бы картошку почистить? — спросила я.
Он даже не повернулся.
— Я не знал, что надо.
— Она в пакете на кухне лежит с утра. Я утром сказала.
— Ань, не начинай.
Вот эта фраза. «Не начинай». Как будто я не домой пришла, а на сцену вышла со своим любимым номером «женщина пилит мужчину без причины».
— Я не начинаю. Я устала.
— Все устают.
— Ты от чего устал?
Он сел. Медленно так. С лицом оскорблённого графа.
— Ты меня сейчас унизила.
— Нет, Серёж. Я спросила, от чего ты устал.
— От твоего тона.
И тут меня понесло. Не красиво понесло, не умно. Я сказала всё, что копилось. Про два месяца без работы. Про диван. Про сигареты на мои деньги. Про то, что я больше не хочу тащить взрослого мужчину, который даже собеседование себе ищет так, будто делает одолжение мировой промышленности.
Он слушал, краснел, потом сказал:
— Ты меня выгоняешь?
Я молчала. Потому что я сама испугалась этого вопроса. Внутри ещё сидела маленькая испуганная Анна, которая шептала: «А вдруг одна останешься? А вдруг больше никого не будет? А вдруг он исправится, а ты всё испортишь?»
Но взрослая Анна, уставшая и злая, сказала:
— Да. Наверное, да.
Он встал. Я ждала чего угодно. Крика, хлопка дверью, «ты пожалеешь». А он вдруг спокойно пошёл и достал большой чёрный мусорный мешок.
— Раз так, я заберу свои вещи.
— Конечно, забирай.
Я думала, он про куртки, инструменты, свои ботинки, удочки. У него было две удочки, хотя на рыбалку он ходил один раз и вернулся с магазинной скумбрией, думая, что я не замечу.
Но он пошёл не к своим вещам. Он пошёл к моей полке в ванной.
Снял крем.
— Это мой подарок.
Я даже не сразу поняла.
— Какой крем?
— Тот, который я тебе покупал.
— Серёж, там на донышке осталось.
— Неважно.
Он кинул крем в мешок.
Потом колонка. Маленькая, синяя, с царапиной сбоку.
— Подожди, — сказала я. — Ты колонку тоже?
— Я дарил? Дарил. Всё.
— Но подарок — это вроде как уже не твоё.
Он усмехнулся.
— Ой, только не надо мне юридических лекций.
Юридических лекций у меня, кстати, не было. У меня была только усталость.
Он открыл шкаф. Достал блузку.
— Это тоже я покупал.
— Забирай, — сказала я.
И вот тут я впервые почувствовала не боль, а какое-то странное облегчение. Как будто он сам мне показывал: смотри, Аня, не придумывай больше. Не вспоминай хорошие моменты. Не цепляйся за тот вечер, когда он делал тебе чай при температуре. Не оправдывай. Вот он. В натуральную величину. С мешком.
Но потом он полез в бельё.
— Ты что делаешь? — голос у меня стал тонкий.
— Ищу комплект.
— Ты с ума сошёл?
— Я деньги платил.
— Серёж, это нижнее бельё.
— И что?
Он достал лифчик, потом трусы. Сложил, как тряпку для пола, и бросил в мешок.
Меня накрыло не стыдом даже. Брезгливостью. Сначала к нему, потом к себе. Как я могла два года спать рядом с человеком, который в момент обиды способен забрать у женщины ношеное бельё, потому что «деньги платил»?
— Оставь это, — сказала я тихо.
— Нет.
— Ты правда хочешь уйти с моими трусами в мешке?
— Моими, — поправил он.
Я рассмеялась. Не потому что смешно. Просто организм решил, что иначе я начну орать.
— Господи, Серёж, тебе сорок пять.
— А тебе сорок семь, и ты всё ещё думаешь, что мужики должны тебя содержать.
Вот это было сильно. Я посмотрела на пакеты с продуктами, на его сигареты на подоконнике, на диван с продавленной подушкой. И поняла: он не шутит. Он правда так видит. В его голове это он меня содержал. Кремом за триста рублей и трусами по акции.
— Уходи, — сказала я.
— Я ещё не всё собрал.
— Уходи сейчас.
Он выпрямился.
— Не командуй мной.
Я подошла к двери, открыла её и сказала громче:
— Уходи. Сейчас.
В итоге, конечно, он дособрал все свои подарки и вещи, вышел и хлопнул дверью.
Я осталась в тишине. И знаешь, что я сделала первым делом? Не заплакала. Не упала. Не позвонила подруге. Я пошла и помыла пол в прихожей. Потому что от его ботинок осталась грязь. И мне было невыносимо смотреть на эти следы.
Потом уже села на кухне. Достала из пакета хлеб, сыр, помидоры. Нарезала себе криво-косо бутерброд. Съела. И только тогда заплакала. Не громко. Просто текли слёзы, а я жевала и думала: «Ну что, Анна, романтика закончилась, приятного аппетита».
Через час он написал: «Верну ключи завтра».
Я ответила: «Кинь в почтовый ящик».
Утром я встала разбитая. На автомате пошла в ванную, потянулась за кремом — и вспомнила, что крем уехал к бывшему владельцу. И снова засмеялась. Стою перед зеркалом, лицо опухшее, волосы торчат, а я смеюсь.
