— Ну и голубика у вас — кислятина одна! Дети через силу ели!
Марина поставила сумку с рынка на землю и дальше не пошла.
Посреди участка стояла Тамара, сестра мужа. В руке — пластиковый контейнер из-под салата, полный доверху. За её спиной, у голубичных кустов, сидели на корточках двое: Юлик, лет девяти, и Алисочка, постарше. Кусты были ободраны так, будто по ним прошлись граблями. Голые ветки, сорванные листья, на земле — раздавленные ягоды.
— Мы проездом! — объявила Тамара. — На пять минут заскочили, вас проведать. Хорошо, что вас дома не было, а то бы дети постеснялись.
— Постеснялись, — сказала Марина.
Восемь кустов, четыре года. Первый настоящий урожай — этот. Утром смотрела: недели через две можно было бы собирать вёдрами.
Тамара сама открыла заднюю дверь дома — та не запиралась — и вынесла на веранду свой контейнер, а рядом поставила эмалированный таз, тоже полный.
— Юлик, Алиса, ещё вон с того куста, с краю! Там покрупнее!
— Тамара Николаевна, — сказала Марина. — Хватит.
— Что значит хватит? Это дом моего брата! Я тут, между прочим, выросла! Я на этих грядках картошку сажала, пока ты в своих офисах сидела!
Из глубины двора вышел Володя. Муж. С телефоном в руке. Посмотрел на кусты, на таз, на сестру.
— Здрасьте, — сказал он и пошёл к бане. — Я там воду наливал. Сейчас, я быстро.
Хозяин участка обнаружил в бане неотложные дела на неопределённый срок.
Марина прошла к веранде. Таз был литров на восемь, и он был полон. Собирали горстями: вместе с ягодами лежали листья, зелёные завязи, обломки веточек.
— Дети рвали, как умели, — заметила Тамара. — Чего ты смотришь? Ягода — она и есть ягода, помоешь.
— Зелёные завязи не дозреют.
— Да будет тебе на следующий год ещё! Не жалей, жлобиха, не последнее отдаёшь!
Алисочка подошла и встала рядом с матерью — руки в синих пятнах, футболка тоже. Юлик остался у кустов, дожёвывая.
За столом на веранде уже сидела Зоя, Тамарина золовка, сестра её мужа. Она открыла верхний шкафчик, достала чужие чашки и выставила на клеёнку свои три банки: огурцы, кабачки, что-то в масле.
— Мариночка, у тебя хлеб есть? — спросила Зоя. — Мы ж не рассчитывали, что до вечера тут.
— На пять минут заскочили, — сказала Марина.
Хлеб она вынесла. Полбуханки, на доске.
— И постели нам наверху! — тут же сказала Тамара, отламывая. — В маленькой комнате. И полотенца дай, мы без ничего.
Приняла хлеб — выдала распоряжение по хозяйству.
— Наверху постелей нет.
— Ну так постели! Юлику воздух нужен, врач сказал — на лето вывозить обязательно. Мы теперь тут часто будем, наездами, до сентября.
— Наездами, — повторила Марина.
— А что? Не в бетонной коробке же детям сидеть! Дом восемьдесят метров пустой стоит, наверху две спальни вообще не используются! Вы вдвоём, как два сыча, детей нет и не будет уже, чего греха таить, возраст. Так пусть хоть чужим детям дом послужит!
Марина взяла со стола салатный контейнер и закрыла крышку.
— Возраст, — сказала она.
— А что, я неправду сказала? Я мать, я четверых на ноги поднимала, я имею право говорить как есть!
— Тамар, у тебя двое, — сказала Зоя.
— Я про племянников тоже! Их что, не считать?
Тамара встала и пошла в дом — не спрашивая, как в свою кладовку. Марина шла за ней. Наверху Тамара открыла дверь в маленькую комнату, оглядела и сказала:
— Вот тут дети встанут. А диван этот в большую перетащите, он тут только место жрёт.
— Перетащите, — сказала Марина.
Участок Володя получил по наследству от матери в девятнадцатом, за год до свадьбы. Дальше начиналась арифметика. Фундамент, каркас, кровля, окна, скважина, септик — четыре миллиона двести. Из них три девятьсот — с её счёта: бабушкину двушку в Рязани она продала за четыре сто, и деньги ушли сюда, до последнего рубля. Володя вложил двести восемьдесят тысяч и очень любил про них рассказывать.
Голубика шла отдельной строкой. Восемь саженцев, машина кислого торфа, сетка от птиц, укрытие на зиму. Тысяч семьдесят за четыре года.
Внизу зазвонил телефон. Тамара спустилась, достала его из кармана халата, ткнула пальцем и положила на клеёнку.
— Говори, я на громкой, у меня руки в ягодах!
— Тома, ну что там? — женский голос, немолодой. — Договорилась?
— Да чего там договариваться, Люсь. Дом Володькин, участок мамкин, куда он денется. Я ему говорю: продавайте вы эту дачу, вам двоим она зачем. Купите нам с ребятами двушку в Люберцах, вы ж всё равно бездетные, а нам с детьми надо.
Зоя перестала жевать.
— А эта твоя? — спросил голос.
— А эту я подвину. Она мне кто, родня? Родная кровь — это святое, а она пришла на всё готовенькое, на братнин дом, и сидит на нём, как курица. Свою-то рязанскую конуру продала и на что жила все эти годы? На Володькино и жила!
— Тома, — сказала Зоя тихо. — Тома, у тебя громкая.
— Да знаю я, что громкая, я и говорю громко! А Володька подпишет, куда он денется, он с детства как воск. Ты, главное, Люсь, ему сама не звони, я сама всё…
Тамара посмотрела на телефон. Потом на Марину. Убрала телефон в карман, не попрощавшись.
— Ну и что ты уши развесила? — сказала она. — Я по-родственному говорю, по-семейному. Это не для чужих было.
— Продавайте дачу, — сказала Марина.
— А что? Разумно! Вам двоим восемьдесят метров зачем? Володя мне сам говорил, вы тут зимой не живёте!
Марина прошла в комнату. Вернулась с телефоном и с одной бумагой, сложенной вчетверо.
Бумагу положила на клеёнку и подвинула к Тамаре.
— Что это? — Тамара не взяла.
— Выписка со счёта. Двадцатый год. Четыре сто пришло с продажи бабушкиной квартиры. И куда ушло — там же, платёж за платежом.
— Я в этом не разбираюсь!
— Тогда словами. Участок Володя получил по наследству, это его. Только половину он мне подарил. В двадцать втором, у нотариуса, дарственная. Подаренное в браке не делится. А дом на этой земле поставлен на мои наследственные деньги и записан на меня.
— Да он же на Володькиной земле стоит! Земля мамкина — значит, всё Володькино! — взвизгнула Тамара.
— Земля наполовину моя. И дом мой. Тут ни ваш брат ничего продать не может, ни вы.
— Он у нотариуса ничего не подписывал!
— Подписывал. Вы его сами и возили. Он вам сказал, что это по газу.
Зоя отодвинула от себя банку с огурцами. Медленно, будто она вдруг стала неудобно стоять.
— И вот ещё, — Марина развернула телефон к Тамаре. — Май двадцать первого. Ваше сообщение.
На экране висело: «Мариночка, спаси, надо 300 на Юлику зубы и долг закрыть, я в августе отдам как премию дадут, только Володьке не говори, он меня убьёт».
— Триста тысяч, — сказала Марина. — Август двадцать первого. Потом двадцать второй, двадцать третий, двадцать четвёртый.
— Да я эти твои триста ещё в позапрошлом году… — начала Тамара и остановилась.
— Отдали?
Тишина стояла такая, что слышно было, как Юлик у кустов ломает ветку.
— Ну, частями, — сказала Тамара. — Помаленьку.
— Пятнадцать тысяч. Один перевод, двадцать второй год. Дальше ничего.
От бани донёсся звук льющейся воды. Очень старательно льющейся.
Калитка стукнула. Во двор зашёл мужчина в рабочих штанах — Серёга, тот, что четыре года назад делал здесь скважину и с тех пор заезжал по мелочи.
— Марин, я насчёт насоса! Тот, что мы в двадцать втором ставили, у него…
Он увидел стол, гостей, остановился.
— О, здрасьте. У вас тут праздник?
— Серёж, — сказала Марина. — Тамара Николаевна интересуется, кто в этом доме за что платил.
— Дак вы платили, — сказал Серёга. — Я ж вам все чеки отдавал, и за скважину, и за септик. Владимир Николаич только смотреть приезжал. Мы ещё смеялись — начальство прибыло.
Тамара сидела с прямой спиной. Потом взяла со стола свою салфетку, и салфетка смялась в её кулаке в комок.
Кольца на пальцах у неё были массивные, жёлтые, и Марина знала, откуда одно из них. Тоже из тех трёхсот.
— Тамар, поехали, — сказала Зоя. — Поехали, чего уж тут. Мне ещё до Электростали.
— Ты куда? Ты со мной приехала!
— Вот и уеду с тобой. — Зоя стала убирать банки в сумку. — Дети! Дети, руки моем, домой едем.
Марина взяла с веранды эмалированный таз и унесла в дом. Вернулась во двор уже без таза.
— Это моё! — сказала Тамара. — Мы собирали!
— Собирали на моём участке.
— Да подавись ты своей кислятиной!
— Кислятиной, — сказала Марина. — А контейнер забирайте, он салатный, вам не жалко.
Тамара дошла до калитки и обернулась. Ждала, что её остановят.
— Володя! — крикнула она в сторону бани. — Володя, ты слышишь, что она тут говорит?!
— Я тут воду… — отозвался Володя. — Я сейчас, Том, тут кран…
Крана в бане не было уже второй год. Он его снял и не поставил.
— Ноги моей здесь больше не будет! — сказала Тамара.
— Хорошо, — сказала Марина и закрыла за ней калитку. На щеколду.
Володя вышел из бани, когда на улице стих звук машины. Сел на веранде, оглядел стол с чужими крошками, взял хлеб и стал есть.
— Ну ты чего так резко-то, — сказал он клеёнке. — Она ж сестра.
— Насос надо менять, — сказала Марина. — Серёга сказал, восемнадцать тысяч. Заплатишь ты.
Володя пошёл курить.
Через три недели позвонила Люся — та самая, из громкой связи, дальняя родня по мужниной линии, сорок лет живёт в Люберцах и всё про всех знает. Тома собиралась на август к Зое, а Зоя её не пустила: тесно. Квартиру свою Тома к тому времени сдала на три месяца, деньги вперёд взяла и потратила. Теперь они вчетвером у Зоиной свекрови в Ногинске, и Юлик там опять чем-то заболел.
— Бывает, — сказала Марина.
Зоя позвонила сама через неделю и попросила прощения за банки — что чужие шкафчики открывала. Больше не звонила.
Володя денег на насос не дал. Сказал, квартальную только в сентябре, а пока у него отложено на литые диски, он с зимы копил. Насос Марина поставила за свои: двадцать одна тысяча вышло, не восемнадцать.
Серёга за два дня поставил сетку — металлическую, метр восемьдесят, от угла дома до дороги, с калиткой на замок.
Ключ от той калитки Марина сделала в одном экземпляре и повесила на гвоздь у себя в кухне.
