— Разувайся в тамбуре. У меня полы с утра мытые.
Вера поставила пакет с тортом на пол. В тамбуре, на общей площадке шестого этажа, стояли чужие резиновые тапки и коробка от микроволновки.
В дверях её собственной квартиры стояла Жанна — золовка. Двушка на Западной, пятьдесят четыре метра, панель. Куплена Верой в девятнадцатом году. Замуж за Олега она вышла в двадцать втором.
— Ключ мой не подошёл, — сказала Вера.
— А, ну да. Я личинку поменяла. Тут ходят всякие, я одна с ребёнком.
— Кто ходит?
— Ну мало ли. Сделаю тебе дубликат, руки не доходят. Проходи уже, гости с двух.
Вера прошла. Разулась в тамбуре.
В прихожей висело чужое зеркало. На кухне гремели тарелки. Данечке, сыну Жанны, сегодня исполнялось девять, и праздновали, само собой, здесь.
Утром Вера искала чек на посудомойку — гарантия заканчивалась. Открыла банковское приложение, промотала историю по общему счёту и увидела строчку. Потом ещё одну. Потом ещё шестнадцать.
«Автоплатёж ЖКУ. Лицевой счёт 7712…». Девять тысяч двести четырнадцать. Каждое двенадцатое число. С февраля прошлого года.
Лицевой счёт был её. Квартиры на Западной.
Вера ничего не сказала мужу за завтраком. Собралась, купила медовик за восемьсот девяносто и поехала на день рождения.
— Вер, ты салат в большую миску переложи, — Жанна не обернулась от плиты. — Эта мелкая, на два зуба.
Вера переложила.
— Не в ту. В белую. Белая для оливье.
Полтора года назад Олег сидел на кухне в Реутове и говорил, что Жанке некуда, что муж её выставил, что она с Данькой по съёмным намыкается, что это на три месяца, максимум на четыре, пока с ипотекой решится вопрос.
Вера тогда сказала: у меня жильцы, они платят тридцать пять, и платят вовремя.
Олег сказал: Вер, ну это же сестра. Родная кровь.
Жильцы съехали пятнадцатого февраля. Ипотечный вопрос не решался восемнадцать месяцев.
— Олежек! — крикнула Жанна в комнату. — Сгоняй за льдом, у нас лёд кончился. И минералки возьми, только не сладкой.
Олег вышел в прихожую с телефоном в руке.
— Жан, я только сел.
— Ну и встань.
Он встал и пошёл. Хозяин квартиры в этой квартире сидел на углу дивана и вставал по команде.
Свекровь, Лидия Михайловна, приехала к часу — с сумкой-тележкой и своими банками. Огурцы, помидоры, кабачковая икра. Половину она выставила на стол сразу, не спрашивая.
— Вера, — сказала она, оглядев стол, — а скатерть-то ты могла бы и купить нормальную. Клеёнка на детском празднике.
— Клеёнку Жанна стелила.
— Ну так подскажи ей. Ты ж старшая, у тебя деньги есть.
Жанна внесла салатницу.
— Мам, не начинай. У нас тут не музей.
«У нас». Вера отметила это слово и промолчала.
Гости собрались к двум. Тётя Зина, сестра свекрови, с мужем Виктором Палычем. Соседка Жанны по площадке с дочкой. Двоюродная какая-то родня, которую Вера видела второй раз в жизни.
Стульев не хватило.
— Вера, ты на табуретку сядь, — распорядилась Жанна. — Ты у нас неприхотливая, тебе всё равно.
Вера села на табуретку.
Тётя Зина посмотрела на неё, потом на Жанну, но ничего не сказала. Виктор Палыч методично разбирал селёдку под шубой на слои.
— Хорошо у вас тут, — сказала соседка. — Светло.
— Мы ремонтик сделали, — Жанна повела рукой. — Обои перед въездом, кухню обновили. Своими силами всё.
Обои клеили в январе прошлого года, за неделю до Жанниного заселения. Сто восемьдесят тысяч — ремонт после жильцов, плитка в ванной, натяжной потолок в кухне. Чеки лежали у Веры в почте, в папке «Западная».
— И стиралку братик нам поставил, — добавила Жанна. — Хорошая, с сушкой.
Стиральную машину Вера купила в двадцатом году. За свои, до знакомства с Олегом. Она это помнила, потому что тогда же и посудомойку в Реутов брала — обе в одном заказе.
— Данечка, покажи бабушке подарок! — крикнула Жанна.
Данила вышел из комнаты с планшетом.
— А мне лучше деньгами, — объявил он. — Мам, ты сказала, дядя Витя деньгами даст.
— Данечка!
— Ты сама сказала.
Тётя Зина закашлялась в кулак.
Планшет Олег покупал в мае. Сорок две тысячи. В том же мае он сказал Вере, что с отпуском в этом году придётся подождать, потому что квартальную срезали и вообще «давай осенью, дешевле».
Вера встала за хлебом. На кухне Жанна стояла спиной к двери, руки в креме, телефон лежал на клеёнке экраном вверх. Громкая связь.
— …да какая аренда, Наташ, — говорила Жанна. — Ты чего. Братец коммуналку сам гасит, автоматом, оно у него списывается, он и не смотрит.
Трубка что-то ответила.
— А Верка думает, я плачу. Ну и пусть думает, мне не жалко. Я ей раз в полгода говорю: Жан, перевела? Перевела, говорю. И всё.
Вера стояла в дверях. Хлебница была слева, у холодильника.
— Да пусть попробует. Я тут прописалась уже, я узнавала — с ребёнком так просто не выпрешь. Не двадцатый век.
Трубка засмеялась.
— Ой, всё, потом. Народ пришёл.
Жанна обернулась, вытирая руки.
— Ты чего встала?
— За хлебом.
— Так бери.
Вера взяла хлеб и вернулась к столу.
За столом свекровь уже налила себе компота и разговаривала с тётей Зиной поверх салатов.
— …ну а куда ей деваться, Зин. Жанночка одна, муж бросил, ребёнок на руках. Хорошо, брат человек.
— Хорошо, — согласилась тётя Зина.
— И я всегда говорила: своя кровь — это святое. Вон, Олежек сестру не бросил. А Вера-то у нас с квадратными метрами.
Вера положила вилку.
— Что, Лидия Михайловна?
— А то. Двушка простаивала, ты её сдавала чужим людям. Чужим! А тут родная кровь.
— Она не простаивала. Она приносила тридцать пять в месяц.
— Ой, деньги. Вам с Олегом на двоих чего надо-то. Детей нет, живёте вдвоём, как два сыча. Вот Жанночке эту квартиру и оставите потом, Данечке. Всё равно ведь некому.
За столом стало тихо. Виктор Палыч перестал разбирать селёдку.
Вера поставила стакан на клеёнку. Медленно.
— Некому, — повторила она.
— Ну а кому? Я ж по-доброму.
— Ясно.
Она взяла салфетку и разгладила её ладонью. Сорок шесть лет. Два протокола ЭКО, оба неудачные, в двадцать третьем и в двадцать четвёртом. Свекровь про них знала.
— Мам, ну хватит, — Олег сказал это в тарелку. — Праздник же.
— А я что, я ничего.
Вера повернулась к Жанне.
— Жанна. Ключ от нового замка. Сегодня.
Жанна отставила бокал.
— Опять двадцать пять. Сделаю.
— Не сделаешь. Ты его в феврале поменяла, сейчас июль.
— Слушай. — Жанна выпрямилась, и голос у неё стал ровный, барский, каким разговаривают с почтальоном. — Я тут живу. Я тут с ребёнком. Ко мне не должны заходить, когда им вздумается. Мой дом — мои правила.
— Твой дом.
— Ну а чей. Я тут полтора года. Я тут постель стелю, я тут посуду мою, я тут ночью встаю, когда у Данечки температура. Вот это и называется дом. А не бумажка в ящике.
— Правильно, — вставила свекровь. — Дом — это где живут, а не где прописаны.
Вера кивнула. Ничего не ответила.
Именно это молчание Жанну и завело.
— Ты вообще, — сказала Жанна, — приехала и весь стол испортила. Ребёнку девять лет, между прочим. Могла бы один день потерпеть.
— Я не сказала ни слова.
— Ты сидишь так, что лучше бы сказала.
Тётя Зина попробовала перевести:
— Девочки, давайте за Данечку.
Выпили за Данечку. Данечка в это время ушёл в комнату с планшетом.
Через двадцать минут Жанна принесла торт. Медовик Верин — за восемьсот девяносто — она поставила с краю, а в центр водрузила свой, покупной, с шоколадной девяткой.
— Свечки где? — спросила свекровь.
— В верхнем ящике, — сказала Жанна и осеклась на секунду. — Вер, ну подай, ты ближе.
Вера подала.
— Вот, — свекровь обвела стол рукой с кольцами. — Семья. Все вместе. Жанночка старается, вертится, а ей ещё и попрекают.
— Кто попрекает? — спросила Вера.
— Ты и попрекаешь. Ключами.
— Я попросила ключ от своей квартиры.
— Опять «своей»! — Жанна хлопнула ладонью по клеёнке. — Да сколько можно! Она нам эту квартиру полтора года в лицо тычет! Как будто мы тут даром сидим!
— А вы платите? — тихо спросила тётя Зина.
Вопрос повис.
— Конечно, платим, — быстро сказала свекровь. — Жанночка каждый месяц отдаёт. Пятнадцать тысяч, по-родственному, я сама видела.
— Что вы видели, Лидия Михайловна?
— Ну как. Жанночка говорила.
Жанну уже несло. Припёртая, она не отступила — пошла вперёд, как всегда ходила.
— Да пятнадцать! А коммуналку кто? Коммуналку Олег с первого месяца платит, автоматом, он сам это сделал! Он сам сказал — Жан, ты не забивай голову, я поставлю списание, и Вере не говори, она за свои квадратные метры удавится!
Замолчала.
Слишком поздно. За столом это услышали все.
Виктор Палыч положил вилку рядом с тарелкой.
— Олег с первого месяца платит, — повторила Вера. Не вопросом. Просто вслух.
— Я не то…
— То. Ты только что сказала: Олег ставит списание, Вере не говорить.
— Я в смысле…
— И пятнадцать тысяч в месяц ты, значит, отдавала. Кому?
Тишина.
— Олегу, — сказала Жанна.
Вера повернулась к мужу.
Олег сидел, взявшись за край стола обеими руками, будто стол мог уехать.
— Олег. Она отдавала тебе пятнадцать тысяч в месяц?
— Вер, давай не сейчас.
— Восемнадцать месяцев по пятнадцать — двести семьдесят тысяч. Где они?
— Вер.
— Их нет.
Она достала телефон. Не папку, не выписку, не бумаги — просто телефон, который лежал у неё в кармане юбки. Открыла приложение. Развернула экраном к столу и положила на клеёнку, рядом с тортом.
— Двенадцатое февраля. Девять двести четырнадцать. Двенадцатое марта. Девять двести четырнадцать. Двенадцатое апреля.
Она листала пальцем медленно, чтобы успевали видеть.
— Восемнадцать платежей. Лицевой счёт квартиры на Западной. Плательщик — Олег. Итого сто шестьдесят пять тысяч восемьсот пятьдесят два рубля.
— И тридцать пять в месяц, которые квартира приносила, пока в ней жили чужие люди, — добавила Вера. — Восемнадцать месяцев. Шестьсот тридцать тысяч.
— Это не считается! — вскинулась Жанна. — Это ты сама придумала, что она бы приносила!
— Она приносила. Договор с прошлыми жильцами у меня в почте, там сумма прописью.
Свекровь пошла красными пятнами.
— Ну и что?! Ну и что, я спрашиваю?! Брат сестре помог! Что тут такого?!
— Ничего, — сказала Вера. — Пусть помогает. Своими. Не моей квартирой.
— Она и Олегова тоже!
— Нет.
Одно слово, и Вера положила ладонь на стол.
— Куплена в девятнадцатом году. За четыре девятьсот, от продажи бабушкиной двушки в Туле. Тулу продали за пять двести, разница ушла на ремонт. Мы с Олегом познакомились в двадцать первом, расписались в двадцать втором. Добрачное имущество не делится. Ни при разводе, ни при чём.
— Я прописана! — крикнула Жанна.
— Кем?
— Что «кем»?
— Кто вас прописал? Регистрацию по месту пребывания оформляют по заявлению собственника. Собственник — я. Я такого заявления не подписывала. Ни в феврале, ни потом.
Жанна открыла рот.
— Мне в МФЦ сказали…
— Вам сказали, что нужно согласие собственника. Вы услышали, что можно прописаться. И потом рассказали подруге по телефону, что вас теперь не выселить.
— Какой подруге?!
— Наташе. Полчаса назад, на кухне, по громкой связи. Я за хлебом заходила.
Тётя Зина отодвинула рюмку. Не резко — просто отодвинула на середину стола и убрала руки на колени.
— Лид, — сказала она сестре. — Ты же мне сама в позапрошлом году хвасталась, что Вера квартиру на бабкины деньги взяла. Одна. До Олега.
— Я не хвасталась!
— Хвасталась. У меня на кухне, под чай.
— Зина!
— А что Зина. Тридцать лет Зина.
Виктор Палыч встал, взял свою тарелку и отнёс её в раковину. Просто отнёс. Сел обратно уже боком, вполоборота к столу.
— Жан, — сказал Олег громко, — я ж тебе говорил! Я говорил: надо Вере сказать! Ты сама просила не говорить! Ты меня втянула!
— Я?! — задохнулась Жанна.
— Ты! Ты сказала — Верка не поймёт, она жадная! Ты сказала!
— Олежек, — начала свекровь.
— Мам, я вообще ни при чём. Меня поставили перед фактом.
Жанна встала. Дошла до дверного проёма, оперлась о косяк. Постояла.
Потом подошла к прихожей, сняла с крючка ключ на брелоке от продуктовой сети и положила его на клеёнку, рядом с телефоном Веры.
Вера взяла ключ и убрала в карман.
— Спасибо, — сказала она. — Вещи собираете сегодня.
— Сегодня?! — свекровь вскочила. — У ребёнка день рождения!
— День рождения кончится в шесть. Сейчас четыре.
— Да куда я поеду?! — Жанна всё-таки повысила голос, и он вышел не барским, а высоким. — У меня ребёнок, у меня вещи!
— К матери, — сказала Вера. — У Лидии Михайловны двушка в Железнодорожном, тридцать минут отсюда. Полтора года назад мне объясняли, что своя кровь — это святое. Вот пусть будет святое.
— У меня одна комната свободная! — вскинулась свекровь. — Там ковры лежат!
— Значит, ковры перенесёте.
— Тогда пусть Олег грузчиков оплачивает! — Жанна вытерла руки о фартук. — Я одна диван не потащу. И машину. И хранение, у меня коробки.
— Диван мой, — сказала Вера. — Он тут стоял до вас.
— Я на нём полтора года спала!
— Он от этого не стал ваш.
— И шторы! — свекровь тыкала пальцем в окно. — Шторы Жанночка вешала! За свои! Тысяча восемьсот карниз!
— Карниз оставляйте, шторы забирайте. Или наоборот. Как хотите.
— Ты нас на улицу выкидываешь!
— Я вас прошу освободить мою квартиру. На улицу вас никто не выкидывает, вы едете к матери. В свою семью.
Жанна сделала последнюю попытку. Сменила тон — с барского на деловой, как будто до этого шёл торг, а теперь пошли условия.
— Хорошо. Месяц. Я за месяц найду.
— Нет.
— Две недели!
— Сегодня. — Вера посмотрела на часы на плите. — Такси я вызову сама и оплачу. Один рейс. Второй — за ваш счёт.
Олег поднялся из-за стола.
— Я мусор вынесу, — сказал он.
Мусора в ведре было на четверть. Вернулся он через час десять.
Тётя Зина с Виктором Палычем уехали в половине пятого, не дожидаясь чая. Уходя, Зина в прихожей тронула Веру за локоть.
— Ты правильно, — сказала она. — Только ты им это ещё лет пять слушать будешь.
— Послушаю.
Данечка ныл, что не досмотрел мультик. Соседка с дочкой ушли раньше всех, сказав, что у них секция.
Коробки грузили до половины восьмого. Свекровь сидела на табуретке — на той самой — и повторяла, что в её время невестки такого себе не позволяли.
Вера стояла в прихожей и считала сумки. Вслух не считала. Просто стояла.
В девять вечера в квартире остались диван, стиральная машина, шторы и карниз за тысячу восемьсот.
Прошло три недели.
Про Жанну Вера узнавала от Риты, соседки по площадке на Западной, — Рита раньше передавала ключи жильцам, у неё привычка знать. Жанна с Данилой жили у матери. Школу решили не менять, возят на автобусе, встают в шесть.
Тётя Зина к сестре больше не приезжает. В августе у Лидии Михайловны был день рождения, семьдесят два года — стол накрыли на восемь человек, пришли трое, считая Жанну с Данечкой. Двоюродная родня, которая ела оливье на Западной, вежливо не смогла. Виктор Палыч тем более. Свекровь звонила Зине два раза, Зина оба раза сказала, что занята с внуками.
Так что квартиру Лидия Михайловна не потеряла ни метра. Потеряла стол. За столом теперь садятся втроём, и одному из троих девять лет.
Олег живёт у матери третью неделю. Звонит через день. Не извиняется — объясняет: что он в этой истории пострадавшая сторона, что его использовали, что Жанка всегда была такая, что мать давит, что он вообще-то тоже человек. Один раз спросил, можно ли забрать зимнюю куртку. Вера сказала: можно, в субботу, с двенадцати до двух.
Про двести семьдесят тысяч он больше не вспоминал. Вера тоже — она их и не ждала.
Квартиру на Западной она сдала с пятнадцатого августа. Семейная пара, оба работают в аэропорту, договор на одиннадцать месяцев, тридцать восемь тысяч.
Второй ключ от нового замка Вера убрала к себе в тумбочку. Дубликат мужу делать не стала.
