— Кирилла переселишь в маленькую, я займу дальнюю. Восемь лет я тебе эту квартиру прощал, хватит уже.
Марина сняла сковороду с плиты и поставила на подставку. Крышку не тронула.
— Разувайтесь, — сказала она. — Или выйдите на площадку.
В прихожей, не снимая плаща, стояла Нина Павловна. Рядом с ней у стены — спортивная сумка, серая, с потёртой ручкой. Сумку никто не заносил при Марине. Значит, Кирилл открыл дверь и пропустил обоих, пока она резала лук.
Сын стоял в проёме кухни с телефоном в руке. Пятнадцать лет, ростом уже с отца.
— Кирилл, иди к себе, — сказала Марина.
— Пусть слушает, — сказал Артём. — Он взрослый, ему полезно знать, как мать с отцом обошлась.
— Иди, — повторила Марина.
Сын ушёл. Дверь в свою комнату он не закрыл, и это было правильно.
Расписались они в феврале две тысячи десятого, в сентябре родился Кирилл. Первые четыре года снимали однушку на окраине, потом отец Марины продал дом в райцентре и перевёл дочери два миллиона шестьсот тысяч. Перевод был не «на семью». В назначении платежа стояло: «Дарение дочери Кольцовой М. В. на приобретение квартиры». Отец сорок лет проработал на заводе снабженцем и знал, что бумага живёт дольше слов. Он же настоял на письменном договоре дарения денег, который тогда казался Марине унизительным.
Трёшку в панельном доме на Победе купили в апреле пятнадцатого за четыре миллиона триста. Ипотеку на миллион семьсот оформили на Марину, Артёма банк вписал созаёмщиком. Платёж — двадцать одна тысяча в месяц, срок пятнадцать лет. Марина тогда работала в бухгалтерии транспортной компании, последние четыре года — старшим бухгалтером. Артём в тот год чинил машины в сервисе, приносил домой то сорок, то ничего, и говорил, что деньги — это мелочь, главное — атмосфера.
В феврале восемнадцатого он ушёл к Ирине, менеджеру по продажам запчастей. Сказал, что с Мариной он существовал, а с ней живёт. Забрал машину и гараж, оставил ключи на тумбе в прихожей. Развелись в мае. Имущество не делили, он ничего не требовал, и восемь лет Марина считала, что вопрос закрыт.
Сейчас ей было сорок два.
— Давай по делу, — сказала она. — Что тебе нужно.
— Комната. Дальняя, — Артём сел на табурет и вытянул ноги. — Или деньги. Квартира сейчас шесть с половиной. Половина моя. Три двести — и я к тебе больше не приду.
— Три двести, — повторила Марина.
— Не жадничай, — вмешалась Нина Павловна. Она всё-таки прошла на кухню, в плаще. — Мы же по-родственному. У мальчика должен быть отец рядом, а не по праздникам.
— Отец был рядом восемь лет назад, — сказала Марина. — Потом уехал на Гагарина, к Ирине. Кирилл дорогу знает, он ездил.
— Не начинай, — сказал Артём.
— Я не начинаю. Я уточняю адрес.
Нина Павловна подвинула сумку сына ближе к вешалке. Ногой, аккуратно. Хозяйским движением.
— Ты за квартиру одна платила, что ли? — спросила она. — Мы холодильник вам покупали. Кроватку Кирюше. Артём в этой квартире плитку клал в ванной.
— Плитку клал Сергей Иванович из четвёртого подъезда, — сказала Марина. — За восемнадцать тысяч, в шестнадцатом году. У меня чек.
— Ой, чек, — сказала Нина Павловна. — Бабы всегда копейки считают.
Артём достал телефон и положил экраном вниз на стол.
— Марин, — сказал он мягче. — Я не воевать пришёл. У меня ситуация. С Ирой разошлись. Живу у матери, а там однокомнатная, я на кухне сплю. Мне надо перекантоваться. Полгода, максимум год.
— С сумкой пришёл кантоваться?
— Сумка в машине лежала, я её занёс, чтоб не тащить потом.
— Потом — это когда?
Он не ответил.
— В понедельник, — сказала Нина Павловна. — Пусть в понедельник заезжает, чего тянуть.
Марина взяла со стола его телефон и подвинула к нему.
— Забирайте сумку. Оба.
— Ты сына без отца оставить хочешь? — Нина Павловна повысила голос. — Он тебе за это спасибо не скажет.
— Кирилл, — позвала Марина.
Сын появился в коридоре сразу, будто стоял за стеной.
— Отец просит поселиться в дальней комнате, — сказала Марина. — Ты как?
Кирилл посмотрел на отца. Потом на бабушку.
— Он мне в декабре не перезвонил, — сказал он. — Я два раза набирал.
— Я был занят, — сказал Артём.
— Ты в тот день фотку выложил. С катушкой новой.
— Иди в комнату, — сказала Нина Павловна.
— Он у себя дома, — сказала Марина. — Это вы в гостях.
Артём встал, взял сумку и вышел на площадку. Нина Павловна задержалась в дверях.
— Подумай до выходных, — сказала она. — Он всё равно своё возьмёт. По закону половина.
— Хорошо, — сказала Марина и закрыла дверь.
Замок щёлкнул один раз. Второй оборот она сделала медленно, слушая.
Ужинали в девять. Кирилл гонял вилкой картошку.
— Мам, а правда половина?
— Нет.
— Он сказал, что вы вместе покупали.
— Первый взнос дал дед. Два шестьсот из четырёх трёхсот. Остальное — ипотека, я закрыла её в июле позапрошлого года. Досрочно.
— А он платил?
Марина подумала.
— С шестнадцатого по восемнадцатый переводил по пятнадцать тысяч. Не каждый месяц. Одиннадцать раз всего.
— Ты помнишь?
— Я это в выписке видела. В прошлом году, когда справку в банке брала.
Кирилл положил вилку.
— Он мне писал в ноябре. Один раз. Спрашивал, сколько у нас комнат.
— Покажи.
Сын протянул телефон. Переписка была короткая: «Кирюх, привет. У вас три комнаты же? Дальняя свободная стоит?» И через сутки: «Ясно».
Марина сфотографировала экран на свой телефон.
— Ты чего? — спросил Кирилл.
— На память, — сказала она.
Она домыла посуду, вытерла стол и села с ноутбуком. В почте, в письмах одиннадцатилетней давности, лежало платёжное поручение от восьмого апреля пятнадцатого года. Сумма — два миллиона шестьсот тысяч. Плательщик — Кольцов Виктор Степанович. Назначение — «Дарение дочери Кольцовой М. В. на приобретение квартиры. НДС не облагается».
Там же нашлась переписка с Артёмом от девятнадцатого мая восемнадцатого года. Она пролистала до нужного места и сделала три скриншота.
«Квартиру не трогаю, там тесть всё вложил, я не свинья. Мне гараж и машина, остальное твоё».
«По алиментам сам буду переводить, без судов».
«Ключи на тумбе оставил, два комплекта».
Два комплекта. Марина отложила телефон и посмотрела в прихожую.
Утром в субботу она позвонила Наталье Борисовне. Та вела кадровые споры в её компании и брала частные дела по знакомству.
— Слушаю, — сказала Наталья Борисовна. На фоне гудел пылесос, потом стих.
— Бывший муж требует половину квартиры. Развод в мае восемнадцатого. Раздела не было.
— Восемь лет прошло?
— Восемь.
— Тогда начнём с приятного. Срок исковой давности по разделу — три года. Но считается он не от развода, а от дня, когда человек узнал, что его право нарушено. Ключевой вопрос: он пользовался квартирой после ухода?
— Нет. Ушёл в феврале, оставил оба комплекта ключей. Ни разу не заходил. Расходов не нёс.
— Регистрация?
— Снялся сам, в июне восемнадцатого. Прописался у матери.
— Переписка сохранилась?
— Есть. Он пишет, что квартиру не трогает, потому что деньги дал мой отец.
Наталья Борисовна помолчала.
— Это хорошо. Плюс целевой дар. Если платёжка и договор дарения денег на руках, то доля, оплаченная этими деньгами, — ваше личное имущество, не общее. Практика устойчивая. Что по суммам?
— Четыре триста стоила квартира. Два шестьсот — дар отца. Миллион семьсот — ипотека.
— В браке сколько выплатили?
— С июня пятнадцатого по май восемнадцатого. Тридцать шесть платежей по двадцать одной тысяче. Семьсот пятьдесят шесть.
— Вот на эту часть он теоретически может претендовать. На половину, то есть тысяч на триста семьдесят восемь, да ещё за вычетом того, что он сам вносил. Не на три миллиона. И то, скорее всего, за сроком.
— Он говорит уверенно.
— Они всегда говорят уверенно, у них это бесплатно. Марина, а обратно? Вы после развода платили одна?
— Одна. Семьдесят три платежа, потом досрочно погасила остаток. Миллион шестьдесят.
— Он созаёмщик?
— Да, банк требовал.
— Значит, долг общий, и половину внесённого вы вправе взыскать с него. Но только в пределах трёх лет по каждому платежу. Остальное сгорело.
— Три года — это с мая двадцать третьего.
— Считайте.
— Четырнадцать платежей и досрочное погашение. Миллион триста пятьдесят четыре.
— Половина — шестьсот семьдесят семь. Живая цифра. Дальше. Алименты как?
— Судебный приказ с восемнадцатого, я его сразу отнесла приставам. Платил полтора года, потом стал ИП и присылал по четыре тысячи. Последние три года — ничего.
— Задолженность считали?
— В прошлом году пристав называл триста восемьдесят.
— Возьмите свежую справку в личном кабинете ФССП, она приходит за пару дней. И подумайте про неустойку. Одна десятая процента за каждый день просрочки, отдельным иском.
— Сколько это примерно?
— При вашем долге и вашем сроке — около четырёхсот. Суд вправе снизить, но заявление он увидит целиком.
— Поняла.
— Марина, главное сейчас — не пускать его в квартиру. Ни на день, ни на ночь. Пустите — он получит фактическое проживание, и разговор станет другим.
— Ключи у меня.
— Замок когда меняли?
— В девятнадцатом ставили новую дверь.
— Поменяйте личинку. Это триста рублей и полчаса.
— Хорошо.
— И ещё. Если приедет с грузчиками — не спорьте на площадке, вызывайте наряд. Пусть зафиксируют, что человек не собственник и не зарегистрирован.
— А если он подаст первым?
— Тогда я вам за два вечера соберу возражения. Держите меня в курсе.
В воскресенье в час дня позвонила Оксана, сестра Артёма. Марина не разговаривала с ней с позапрошлого Нового года, когда та привозила Кириллу шапку.
— Марин, я на десять минут. Я у вашего супермаркета.
Они сели в кофейне на первом этаже, у окна. Оксана держала стакан двумя руками и не пила.
— Он к тебе приходил?
— В пятницу. С Ниной Павловной.
— Так я и знала. — Оксана поставила стакан. — Марин, я тебе скажу, а ты меня не сдавай, ладно? Мать однушку продаёт.
Марина отодвинула сахар.
— Продолжай.
— Аванс взяли в конце марта. Двести тысяч. Три восемьсот вся квартира, покупатели с ипотекой, сделка двадцатого. Мать переезжает ко мне в Заречное, у нас дом, я ей комнату освободила. А Тёма прописан у неё. Она ему сказала: до двадцатого чтоб выписался и съехал.
— Он знает про дату?
— Он и уговорил её продавать. Думал, ему с денег отсыплют. А мать сказала: деньги мои, я их за сорок лет заработала, тебе — ноль. Они из-за этого две недели орали.
— А Ирина?
Оксана усмехнулась.
— Ирина его выставила в феврале. Он у неё три года прожил. Сначала она снимала, потом купила свою на Гагарина. Он туда вложился в ремонт. Девятьсот тысяч, я цифру знаю точно, потому что он у меня двести занимал ей на кухню.
— Отдал?
— Сорок отдал. Остальное мать за него закрыла, в прошлом году. Сто шестьдесят.
— Дальше.
— Ирина его выгнала, и он вспомнил, что где-то у него есть половина квартиры. Марин, он реально в это верит. Ему в шиномонтаже мужик сказал, что при разводе всё пополам, и всё, это теперь закон.
— Нина Павловна знает, что он ко мне идёт?
— Она его туда и толкает. Прямым текстом при мне: «Иди к Маринке, она мягкая, она сына не оставит на улице». Ей надо, чтоб он к двадцатому куда-нибудь делся. Иначе покупатели сорвутся.
Марина посмотрела в окно. У входа парень грузил в багажник упаковки воды.
— Оксана, зачем ты мне это рассказываешь?
Та ответила не сразу.
— Потому что если ты его не пустишь, он поедет ко мне. А у меня муж, двое и мать с двадцатого числа. — Она подняла глаза. — И ещё потому что он Кирюхе на четырнадцать лет ничего не подарил. Я ему звонила, напоминала. Он сказал: «Мать ему и так всё покупает».
— Ясно.
— Ты только не говори, что от меня.
— Не скажу.
Во вторник Артём приехал один, в восьмом часу. Позвонил снизу в домофон. Марина спустилась и вышла к нему во двор, к лавке у второго подъезда. В квартиру не позвала.
— Чего мы тут, как чужие, — сказал он.
— Говори здесь.
Он был в куртке, которую она помнила по фотографиям в сети, и вертел в руках ключи от машины.
— Я подумал, — сказал он. — Комната мне не нужна, если тебе так принципиально. Дай полтора миллиона, и я подпишу любую бумагу. Отказ, соглашение, что скажешь.
— Полтора.
— Это по-божески. Половина — три двести, я половину скидываю. По-родственному.
— По-родственному, — повторила Марина.
— Марин, ну не будь ты железная. Я восемь лет молчал. Мог сразу подать, юрист говорил.
— Какой юрист?
— Знакомый.
— Фамилия?
Он посмотрел в сторону.
— Марин, ты чего вцепилась.
— У меня к тебе один вопрос, — сказала она. — Ты помнишь, что писал мне девятнадцатого мая восемнадцатого года?
— Я тебе много чего писал.
— Я прочитаю. «Квартиру не трогаю, там тесть всё вложил, я не свинья».
Он молчал секунды три.
— Это эмоции были. Я тогда на нервах был.
— На нервах ты гараж забрал и «пятнадцатую». Гараж потом продал за четыреста тридцать.
— Откуда ты знаешь сумму?
— Мне Валера из тридцать шестого сказал. Он у тебя его и купил.
Артём встал с лавки.
— Ладно. Раз ты так — будем по закону. Я подаю иск.
— Подавай.
— Суд будет год. А потом я въеду по решению. И жить мы будем весело.
— Пошлину посчитал? — спросила Марина. — При цене иска три двести — сорок шесть тысяч четыреста. Плюс юрист. Плюс оценка.
Он ничего не ответил и пошёл к машине.
— Артём, — сказала она ему в спину. — Двадцатое через неделю.
Он остановился, но не обернулся.
— Чего?
— Ничего. Дата хорошая.
В среду вечером пришёл Сергей, оконщик. Он ставил в квартире окна и входную дверь в девятнадцатом году и раз в пару лет приезжал подтянуть фурнитуру. Марина заодно попросила поменять личинку.
— Пять минут дело, — сказал он, раскладывая инструмент на газете в прихожей. — Личинку поставлю с перекодировкой, ключей шесть штук. Тысяча двести.
— Ставьте.
Он работал молча, потом сказал:
— Дверь-то до сих пор хорошая. Мы её в мае девятнадцатого вешали, я помню, у вас тогда в зале ремонта ещё не было.
— Не было.
— Вы тогда одна расплачивались. Я ещё подумал: женщина сама и окна, и дверь тянет.
В коридор вышел Кирилл.
— Сергей Николаевич, а вы точно помните, что мама платила?
Мастер поднял голову.
— А чего мне не помнить? У меня в тетради записано: заказ на Кольцову, оплата двумя частями. Аванс шестьдесят, остаток пятьдесят восемь. Я такие вещи не путаю, у меня гарантия пять лет, я по этим тетрадям и езжу.
— Спасибо, — сказал Кирилл.
— Не за что.
Он поставил личинку, дал шесть ключей на кольце и коробочку с карточкой-кодом. Марина отсчитала деньги.
— Один ключ Кириллу, — сказала она. — Два в стол. Остальные лежат.
— Мам, а старые?
— Старые не подходят. Ни один.
В субботу в одиннадцать утра во двор въехала «газель».
Марина увидела её из окна кухни. Из кабины вылез Артём, за ним двое парней в рабочих штанах. Из легковушки следом вышла Нина Павловна, а с ней — мужчина в пиджаке, с портфелем на молнии.
Кирилл подошёл к окну.
— Мам, это чего?
— Это подкрепление, — сказала Марина.
Она убрала телефон в карман, переоделась в джинсы и свитер и достала из ящика конверт с распечатками. Халат к этому разговору не подходил.
Звонок ударил три раза подряд.
Она открыла и встала в проёме.
— Здравствуйте.
— Пропусти, — сказал Артём. — Я въезжаю.
— Нет.
Он сунул руку в карман, достал ключ и шагнул к замку. Ключ вошёл наполовину и встал.
— Ты замок поменяла?
— Личинку. В среду.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Я собственник.
Нина Павловна протиснулась вперёд и вынула из сумки связку. Три ключа на кольце с брелоком в виде рыбки.
— А вот эти! — сказала она. — Эти тёмины, он их у меня на хранении оставлял. Говорил, потерял, а они у меня в серванте лежали.
— Дайте посмотреть.
Нина Павловна протянула. Марина взяла связку и опустила её в карман.
— Ты чего? Отдай!
— Это ключи от моей квартиры, — сказала Марина. — Они мои.
Мужчина в пиджаке кашлянул.
— Разрешите. Я представляю интересы Артёма Николаевича. Давайте зайдём и обсудим спокойно, без соседей.
Дверь напротив открылась. Вышла Людмила Сергеевна из семьдесят четвёртой, в тапках, с пакетом мусора.
— Марин, у тебя всё нормально?
— Пока да.
— А чего эти с грузчиками?
— Заезжать собрались.
Людмила Сергеевна поставила пакет на пол.
— Постою тогда.
Марина открыла дверь шире.
— Заходите трое. Грузчики на площадке.
На кухне сели: Артём у окна, Нина Павловна возле холодильника, юрист с портфелем на табурете у двери. Людмила Сергеевна встала в коридоре, у косяка, и уходить не собиралась. Кирилл сел на подоконник.
— Итак, — начал юрист. — Квартира приобретена в период брака. По закону — общая совместная собственность, доли равные. Мой доверитель предлагает мирный вариант: денежная компенсация в размере полутора миллионов рублей с рассрочкой либо предоставление ему в пользование одной комнаты до момента расчёта.
— Вы адвокат? — спросила Марина.
— Я юрист.
— Ордера нет, значит. Доверенность?
— Мы её оформим.
— Хорошо. Тогда по существу.
Она положила на стол четыре распечатки. Ровно, одну за другой.
— Первое. Квартира куплена восьмого апреля пятнадцатого года за четыре миллиона триста тысяч. Первоначальный взнос — два миллиона шестьсот. Вот платёжное поручение. Плательщик — мой отец. Назначение платежа: дарение дочери на приобретение квартиры. Вот договор дарения денежных средств от седьмого апреля. Подпись отца, подпись моя. Артёма в нём нет.
Юрист взял листы. Читал он долго.
— Второе. Ипотека — миллион семьсот, платёж двадцать одна тысяча. За время брака внесено тридцать шесть платежей, семьсот пятьдесят шесть тысяч. Из них Артём перевёл сто шестьдесят пять одиннадцатью переводами с шестнадцатого по восемнадцатый год. Все даты в выписке.
— Он наличными давал! — сказала Нина Павловна.
— Наличными он давал на продукты. Продукты мы съели.
— Ой, какая ты стала.
— Третье. С июня восемнадцатого я платила одна. Семьдесят три платежа — миллион пятьсот тридцать три. В июле двадцать четвёртого закрыла остаток досрочно, миллион шестьдесят. Итого после развода два миллиона пятьсот девяносто три. Вот справка банка о полном исполнении обязательств.
— И что? — сказал Артём.
— И то, что ты созаёмщик.
Кадык у него дёрнулся.
— Я формально.
— Ты в договоре. Долг общий. В трёхлетний срок укладывается миллион триста пятьдесят четыре. Половину, шестьсот семьдесят семь тысяч, я взыщу с тебя, если разговор пойдёт всерьёз.
— Ты меня не пугай.
— Я не пугаю. Я считаю вслух.
Она положила скриншот текстом вверх.
— Четвёртое. Развод в мае восемнадцатого. Снялся с регистрации сам, в июне. В квартиру не заходил восемь лет. Ключи оставил на тумбе. Девятнадцатого мая восемнадцатого года написал вот это.
Юрист прочитал и снял очки.
— Артём Николаевич, вы это писали?
— Ну писал. И что?
— Это плохо.
— В смысле плохо?
— В том смысле, что срок пропущен. Три года. И считаться он будет не от развода, а от дня, когда вы узнали, что ваше право нарушено. По этой переписке выходит, что вы всё знали в восемнадцатом году. И признавали.
— Так его же восстановить можно! Срок этот!
— По уважительной причине. Тяжёлая болезнь, беспомощное состояние. Вы болели?
— Я жил у другой женщины.
— Это не уважительная причина.
В коридоре Людмила Сергеевна отчётливо хмыкнула.
Нина Павловна встала.
— А совесть? Про совесть в ваших бумагах написано? Мы этой семье помогали! Мы холодильник дарили!
— Холодильник «Атлант», двенадцатый год, четырнадцать тысяч, — сказала Марина. — Он умер в двадцатом. Я вынесла его на площадку сама, потом мужики из тридцать шестого спустили. Что ещё?
— Кроватку!
— Кроватку отдали Оксане, когда Стёпка родился.
Тут зазвонил телефон Нины Павловны. Она вытащила его, посмотрела на экран, ткнула пальцем и, как всегда, включила громкую связь — иначе не слышала.
— Алё! Алё, говорите!
— Нина Павловна, добрый день, это Жанна, агентство. По вашей однокомнатной. Банк одобрил, сделку ставим на двадцатое, на десять утра. Только вопрос: сын ваш выписался? Покупатели требуют, чтобы к сделке в квартире никто не был зарегистрирован. И освободить надо физически, они двадцать первого вещи везут.
На кухне стало тихо. У Артёма пошли пятна по шее, вверх, к уху.
— Жанночка, я перезвоню, — сказала Нина Павловна и нажала не туда. Динамик продолжал работать.
— Так выписался или нет? Мне ответ сегодня нужен.
Нина Павловна выключила телефон совсем, тряхнув его. Лицо у неё стало серым, как непропечённое тесто.
Артём медленно поставил локти на стол.
— Ты уже дату поставила.
— А что мне было делать? — сказала мать. — Я тебе месяц говорю: решай вопрос с жильём.
— Ты сказала, деньги пополам.
— Я такого не говорила.
— Говорила! В марте, на кухне, при Оксане! Продадим, тебе на первый взнос дам!
— Я сказала — посмотрим.
— Ты меня сюда сама послала! — Артём повысил голос. — «Иди к Маринке, она мягкая, она сына на улицу не выкинет». Твои слова?
— Ты в этой квартире имеешь право, я тебя правде учила!
— Учила она! Да ты мне два месяца в спину зудела, чтоб я съезжал! Я на раскладушке сплю на кухне, мне сорок четыре года!
— А кто виноват? — Нина Павловна тоже сорвалась на крик. — Кто девятьсот тысяч в чужую квартиру вбухал? Тебе Оксана говорила: возьми расписку. Нет, ты у нас доверчивый!
— Мам, замолчи.
— Не замолчу! Он у сестры двести занял, я за него сто шестьдесят отдавала! Гарнитур Ирке двести восемьдесят, восемьдесят я своих доложила, я его в глаза не видела!
Юрист закрыл портфель.
— Артём Николаевич, я в этом не участвую. Позвоните в понедельник.
Он вышел. В коридоре ему пришлось обходить Людмилу Сергеевну.
Артём сидел, глядя в стол.
— Марин, — сказал он тише. — Ну хоть на месяц. Мне двадцатого реально некуда.
— Нет.
— Я же не чужой. Я отец.
Марина открыла на телефоне последний документ.
— Справка о размере задолженности из личного кабинета ФССП, от двенадцатого числа. По алиментам на содержание Кольцова Кирилла Артёмовича — четыреста двенадцать тысяч восемьсот сорок рублей. Последний платёж — июнь двадцать третьего, три тысячи.
— У меня доход упал.
— В феврале ты купил спиннинговый комплект.
— Сорок семь, — сказал Кирилл с подоконника. — Ты в подписи написал: «Наконец-то взял себе нормальную палку».
— Не лезь, — сказал Артём.
— А мне на день рождения написал «поздравляю» через четыре дня.
— Я работал!
— Ты в тот день рыбу ловил.
Артём резко повернулся к сыну и осёкся: тот смотрел прямо, не отводя глаз.
Марина положила на стол последний лист.
— Исковое заявление о взыскании неустойки за просрочку алиментов. Одна десятая процента за каждый день. Подано во вторник, вот отметка суда о приёме. Триста восемьдесят шесть тысяч. Суд может снизить, но заявление он прочитает целиком.
Нина Павловна села.
— Ты что делаешь, — сказала она. — Ты его посадить хочешь?
— Я хочу, чтобы он платил за своего ребёнка. Это разные вещи.
— Забери, — сказал Артём. — Забери заявление, и я никуда не подаю. Мы в расчёте.
— Ты мне ничего не предлагаешь, — сказала Марина. — У тебя нет доли. Тебе нечего мне отдать взамен.
Он поднялся. Стул отъехал и стукнулся о батарею.
— Значит, вот так.
— Так.
— Восемь лет я тебе эту квартиру прощал.
— Ты её не прощал, — сказала Марина. — Ты её не мог получить. И знал это в восемнадцатом году, потому что сам мне это написал.
Он пошёл в прихожую. Нина Павловна засеменила следом, оглядываясь.
— Мариночка, ну давай без судов. По-семейному. Он же исправится.
— Ключи я оставила себе, — сказала Марина. — Тот комплект, что вы принесли. Скажите, где ещё лежат мои ключи.
— Больше нету!
— Нина Павловна.
Та шумно вздохнула.
— Ещё один в машине у него, в бардачке. Он всегда там держал.
— Артём, — сказала Марина. — Достань.
Он вышел, хлопнув дверью. Через четыре минуты вернулся и бросил ключ на тумбу в прихожей. На ту же самую тумбу, что и восемь лет назад.
— Спасибо, — сказала Марина.
Грузчики курили на площадке между этажами. Один спросил:
— Командир, грузим или нет?
— Не грузим, — сказал Артём.
— Ждать-то тут за деньги, — сказал грузчик.
Людмила Сергеевна подняла свой пакет и пошла вниз вместе с ними.
Марина закрыла дверь и повернула замок на два оборота. Потом сняла ключи с брелоком-рыбкой с кольца и бросила в жестянку из-под печенья, где лежали болты, старые батарейки и запасной шпингалет.
— Мам, — сказал Кирилл. — А он теперь где будет жить?
— Снимет комнату. Или у Оксаны до осени.
— Тебе его жалко?
Марина подумала.
— Нет. Но я его не выгоняла. Он ушёл сам, в феврале восемнадцатого, и с тех пор всё выбирал сам.
— А если он в суд подаст?
— Тогда я поеду в суд. У меня всё собрано.
Она поставила чайник, сложила четыре распечатки обратно в конверт и убрала конверт в ящик, к квитанциям.
В июне, в день последнего экзамена, Оксана позвонила сама и сказала, что подъедет к школе.
Они сели на лавку у забора, напротив входа. Из дверей выходили девятиклассники, кто-то громко смеялся, кто-то сразу лез в телефон. Кирилла среди них ещё не было.
— Сделка прошла двадцатого, — сказала Оксана. — Мать деньги на вклад положила, три восемьсот. Живёт у нас. Уже успела переставить всю мою кухню и объяснить, что я неправильно варю борщ.
— Держитесь.
— Держусь. Тёма снял комнату на Кировском, пятнадцать тысяч. Устроился в шиномонтаж, официально, его уговорили. Приставы ему счёт арестовали, теперь половину зарплаты списывают.
— Значит, что-то Кириллу пойдёт.
— Он у матери денег просил. На первый взнос по ипотеке, миллион. Она не дала.
— Совсем?
— Дала двести. Сказала: это тебе на зубы и на аванс за комнату, больше ко мне с этим не подходи. Он два дня орал, потом уехал.
Оксана помолчала, глядя на школьное крыльцо.
— Я тогда в кофейне боялась, что ты не поверишь.
— Я проверила, — сказала Марина. — Не обижайся. Нашла объявление о продаже её квартиры, оно висело с марта. Фотографии её серванта.
— Правильно сделала.
Кирилл вышел последним, с рюкзаком на одном плече, и сказал, что математику написал нормально, а разбор будет в понедельник.
В августе Артём позвонил один раз, в среду, в половине девятого вечера. Марина взяла трубку на кухне.
— Марин, привет. Не занята?
— Говори.
— Я тут подумал. Мне надо кредит взять, на машину. Отказали, потому что долг висит. Ты можешь забрать заявление по неустойке? Я тебе честно буду платить, каждый месяц.
— Ты платишь через приставов.
— Так это же принудительно.
— И что?
— Ну это унизительно, Марин.
— Бывает.
Он подышал в трубку.
— Суд-то был?
— Был. В июле. Снизили до двухсот тридцати.
— Двести тридцать, — повторил он. — За что?
— За семь лет.
— Ты стала жёсткая.
— Я стала точная. Это разные вещи.
— Кирюха как?
— Сдал экзамены. Идёт в десятый.
— Пусть позвонит.
— Ты его номер знаешь восемь лет, — сказала Марина. — Он не изменился.
В ноябре в подъезде меняли домофон, и правление собирало по восемьсот рублей с квартиры. Марина спустилась в тамбур, отдала деньги, расписалась в ведомости и получила три новых ключа-таблетки.
Ведомость вела Людмила Сергеевна. Она поставила галочку и подняла глаза.
— Тебе три хватит?
— Хватит. Нас двое.
— А третий?
— Третий пусть просто лежит.
— Тот-то больше не появлялся?
— Нет.
— И правильно, — сказала Людмила Сергеевна и повернулась к следующей квартире.
Марина поднялась к себе, повесила ключи на крючок у двери и стала разбирать сумку с продуктами. Кирилл на кухне доедал вчерашний суп прямо из кастрюли, не переставив в тарелку, и она сказала ему об этом, а он сказал, что так меньше мыть.
