Продавленный стул у маминой кровати помнит меня еще ребенком – когда мама укладывала меня с температурой и говорила: «Бедная моя, слабенькая». Тогда я верила, что это любовь. Теперь знаю – это приговор.
Мама лежит, отвернувшись к стене. Дышит тяжело, с присвистом. Ей семьдесят пять, а выглядит на все девяносто. Инсульт съел ее за год. Съел и мою жизнь заодно.
– Лен, я на дачу, – папа стоит в дверях, теребит кепку. Бодрый еще мужик, но уже с трясущимися руками. – Ты побудешь? Мать не корми, она пообедала. Только воду дай, если попросит.
– Побуду, – говорю я. А внутри все кипит.
Папа мнется. Хочет что-то добавить – и не решается. Знаю это выражение лица. Он всегда так мялся, когда просил меня подождать. Подождать, пока они с Маринкой наконец наиграются. Подождать, пока у нее закончится концерт. Подождать, пока до меня вообще дойдет очередь.
– Ладно, – выдыхает он.
Ключи звякают. Дверь хлопает.
Я остаюсь одна с мамой и с этой проклятой мыслью, которая уже год не дает спать: почему тот, кто получил от родителей меньше всех, должен отдать больше всех?
***
В детстве я пряталась. Это было мое главное умение.
Вот домашнее видео, 1991 год. Мне семь. Марина – средняя, ей двенадцать – пляшет под «Миллион алых роз». У нее кудри, бант, она кружится и поет. Старшая сестра Светка стучит на пианино. Мама с папой сидят на диване, папа снимает на камеру «Панасоник».
Я сижу в углу на полу, между этажеркой и фикусом. Ноги поджала, голову в колени. Не видно меня почти. Видно только макушку и плечо. Молюсь, чтобы камера не повернулась в мою сторону.
– Лена, иди к нам! – кричит мама. – Не будь букой!
Я мотаю головой. Марина хохочет: «Она у нас дикая!» Светка продолжает играть. Камера снова на Марине.
Потом, когда пленку прокручивали на Новый год, все смеялись: «Ленка в фикусе сидит, как мышка!» Я тогда улыбнулась. А ночью плакала в подушку. Потому что не хотела быть мышкой. Наоборот, хотела, чтобы меня заметили. Но когда на меня смотрели, мне почему-то хотелось провалиться сквозь землю.
Марина этого никогда не понимала. Она выходила во двор, и все мальчишки свистели ей вслед. Она на утренниках срывала аплодисменты. Она в три года говорила всякие смешные словечки – папа потом всем друзьям рассказывал, надрывая живот. «А Маринка-то наша сказала: «Папа, а почему у тебя из носа травка растет?» Все ржали. Я сидела рядом, сжимала кулаки и думала: а я тоже смешное говорила? Никто не помнит.
Потому что про меня – другие воспоминания. Жалостливые.
«Лена упала, разбила коленку, два дня ревела».
«Лена не пошла на утренник, у нее живот болел».
«Лена боится собак, даже такс».
«Лена слабенькая, ее нужно беречь».
Я росла с ощущением, что я – какой-то бракованный экземпляр. Дефективная. Та, которую не показывают гостям, а прячут в спальне.
А гиперопека – это не про любовь. Это про неверие. Мама проверяла у меня уроки до девятого класса. Папа водил за руку в поликлинику до восемнадцати лет. «Ты сама не справишься, Леночка, давай мы решим». Они решали за меня всю жизнь.
И когда я в двадцать два сказала, что выхожу замуж, мама охнула: «Ой, доченька, а ты уверена? А он хороший? А ты потянешь?» Не «я так рада». Не «какой молодец». А – потянешь? Как будто брак – это тягловая повинность.
Я все равно выскочила. За Дениса. Он был простой, веселый, пил, правда, иногда. Но мне казалось – зато меня выбрали. Зато я кому-то нужна. Не в качестве обузы, а в качестве жены.
Родила первый раз – дочку. Мама пришла в роддом, посидела час, погладила по голове: «Ой, Лен, как ты?» И уехала. Потому что у Марины как раз развод намечался. Муж-алкоголик, скандалы, все такое. Мама с папой переехали к ней почти жить. А я осталась с младенцем и с мыслью: вот, я так и знала. Никто не приедет.
Вторые роды – двойня. Мальчики. Я выла от усталости. Денис вечно на работе, а когда приходил, падал на диван и включал телик. Не просила помощи. Не могла. Слово «помоги» прилипало к небу, как старая жвачка. Потому что я боялась услышать то, что слышала всегда: «Ну вот, мы же знали, что ты не справишься».
Я лучше умру, чем это услышу.
Так что справлялась. Одна. Вставала в пять утра, ложилась в час ночи. Дети были чистые, сытые, одетые. А я была тень. Ходила по квартире, как приведение.
Денис ушел, когда двойне было пять. Сказал: «С тобой невозможно, ты все время недовольная». Я не спорила. Просто кивнула.
***
Через два года после развода мы встретились с Мариной. Она тогда уже сделала карьеру – крутой начальник в какой-то компании. Детей ее – здоровенных лбов – растили наши родители. Я видела это, но молчала.
Мы сидели в кафе. Заказали кофе. Марина заказала себе эспрессо, а мне принесли ромашковый чай – официант перепутал. Я хотела сказать, что хочу капучино, но промолчала. Разве это важно?
– Лен, – Марина взяла меня за руку. – Ты знаешь, а я всегда завидовала тебе.
Я с изумлением уставилась на нее.
– Чего?
– Тебя родители любили больше. Ты была любимицей. Мама тебя всегда жалела, носилась с тобой, как с писаной торбой. А ко мне вот никогда такой жалости не было.
Я поперхнулась чаем.
– Марин, ты серьезно? Тобой восхищались. Папа всем рассказывал, какая ты красивая. Тебя хвалили. А меня – жалели. Как калеку.
– Жалость – это тоже любовь, – отрезала она. – Тебе давали все. Ты просто не умела брать.
– Мне давали? – голос у меня задрожал. – Марин, мне давали только то, что, по их мнению, было мне по силам. А ты могла все. Ты могла летать, и они тебя отпускали. А меня держали за юбку. Ты думаешь, почему я не могу сама выбрать платье в магазине? Почему в ресторане паникую? Потому что за меня всегда решали другие. А теперь я даже себя не слышу.
Она отодвинула чашку.
– Ну не ной. У тебя дети, работа удаленная. Ты свободная. А я вынуждена была пахать как лошадь, чтобы чего-то добиться. И никто мне не помогал, кстати.
Я снова не стала спорить. Я уже тогда поняла: мы никогда не договоримся. Потому что каждая думает, что другой досталось больше. А правда в том, что досталось всем поровну. Только по-разному. Ей – восторги и свобода. Мне – жалость и клетка.
***
Прошло несколько лет. Маринка выросла в большого начальника. Ее дети уже в институте. Мои – в школе. Мы развелись обе, но у нее ипотека в хорошем районе, а я в двушке на окраине.
А потом родители рухнули. Сначала папа – инфаркт. Потом мама – инсульт. Теперь она лежачая, почти не говорит, только смотрит в потолок и иногда плачет.
Старшая сестра Светка уехала в Питер, мы созваниваемся раз в месяц. Брат Андрей в Германии, от него только открытки в ватсапе. Остались я и Марина.
И вот сейчас, когда маме нужен уход, «дежурной» назначили меня. Потому что у меня удаленка. Потому что я всегда была слабая и покорная – значит, никуда не денусь. Потому что Марина – занята.
Я вчера ей позвонила. Сказала:
– Марин, не могу больше. Я тут уже третий день. Мне надо к детям, к себе. Ты можешь подменить?
Она вздохнула. Я услышала этот вздох. Он был точь-в-точь как мамин в детстве, когда я просила ее поиграть со мной, а она устала.
– Лен, ну ты понимаешь, у меня дедлайн. Контракт на два миллиона. Я не могу сорваться. А у тебя работа гибкая. Ну побудь еще пару дней, папа с дачи вернется, тогда и передохнешь.
– Папа на даче потерял сознание в прошлый раз, – сказала я.
– Ну тогда ты… Не знаю… Мы же все в одной лодке.
В одной лодке. Я чуть не засмеялась.
– Марин, а помнишь, как вы с мамой моих двойняшек ни разу не забрали к себе? Как я просила посидеть, когда у Дениса запой был? А вы заняты были… твоими? Твоим разводом, твоей карьерой, твоими детьми?
Тишина. Потом холодно:
– Лена, ты сейчас собралась мне все припомнить? Я не виновата, что ты не умеешь просить помощи.
– Я умею. У тебя только что попросила.
– И я отказала, потому что сегодня не могу. Прости.
Она сбросила звонок.
Я сидела с телефоном в руке. Смотрела на черный экран. В комнате пахло мочой и лекарствами. Мама застонала, я встала, подошла, поправила подушку. Она открыла глаза – мутные, ничего не видящие.
– Ма-а-а, – прошептала она.
– Что, мам?
– Ты… где?..
– Я здесь.
– Лена?
– Да.
Она закрыла глаза. Улыбнулась как-то по-детски. И сказала то, от чего у меня все внутри перевернулось:
– Сла-бень-ка-я ты моя…
Я стою у ее кровати. Мне тридцать девять лет. У меня трое детей, своя квартира, развод, работа, я вообще много чего умею. Но для нее я до сих пор – та девочка в фикусе, которую нужно жалеть.
И теперь эта жалость вылилась в сиделку.
Не знаю как все это забыть.
Знаю только одно: когда папа вернется с дачи – уйду. На день. Потом все равно вернусь. Потому что некому больше. Потому что я всю жизнь скучала по маме. Даже когда мама была здорова и бегала с Маринкиными детьми, я ждала своей очереди. И теперь она настала.
Я подхожу к окну. На улице серый март, слякоть, воробьи дергаются на кормушке. Достаю телефон, пишу Маринке сообщение: «Остаюсь до пятницы. Потом ты. У тебя выходные. Приедешь – напиши».
Она не отвечает. Но я знаю, что она прочитала. И я знаю, что в пятницу скажет: «Лен, ну прости, не получилось». И я останусь снова. Потому что привыкла. Потому что для меня «нет» – это всегда «да, но потом». А потом никогда не наступает.
Только не сейчас. Только не для меня.
Сажусь на стул, беру мамину холодную руку. Она пахнет старостью. И я думаю: может, если сейчас вытерплю это все – высижу, выстрадаю, долюблю – меня наконец заметят?
И тут же понимаю, какая это глупая, детская мысль.
Мне тридцать девять.
А я все еще хочу, чтобы меня похвалили.
