— Дачу вам отписываем, — сказала Нина Петровна и отодвинула тарелку с холодцом. — Мы с отцом всё решили.
За столом стало тихо, только в комнате бубнил телевизор про погоду.
— В смысле — отписываем? — не понял Сергей.
— В прямом. Дарственную оформим. Пока живые, пока в своём уме. Чтобы вы потом по конторам не бегали и нервы не мотали.
Аркадий Ильич, у которого, собственно, и был юбилей — семьдесят пять, — кивнул и потянулся за селёдкой.
Лариса поставила бокал. Она за этим столом двадцать семь лет просидела и всякое слышала: и что суп жидковат, и что Серёжу она заездила, и что второго ребёнка надо было рожать, а не «карьеру строить» на полутора ставках в поликлинике. Такого не слышала ни разу.
— Спасибо, мама, — сказал Сергей. — А вы-то как?
— А мы будем приезжать, куда ж мы денемся. Только уже без ответственности. Ответственность теперь ваша.
Лариса кивала и половину не слышала.
Двадцать лет её выходных прошли внаклонку. Она как-то от нечего делать посчитала: с мая по сентябрь каждую субботу и воскресенье, минус три отпуска на море, минус год, когда болела мама. Двадцать лет — картошка, огурцы, помидоры, кабачки, которые никто не ел, и компот из ранетки, стоявший в подвале до посинения крышек.
А теперь можно газон.
— Ты чего молчишь-то? — толкнул её локтем Сергей уже в машине. — Дачу подарили, а ты как в воду опущенная.
— Я не опущенная. Серёж, я газон посею.
— Чего?
— Га-зон. Траву. И качели поставлю. И мангал нормальный, а не эту твою железяку на трёх ногах.
Он засмеялся, покрутил головой, спорить не стал. Дорога была скользкая, ему было не до газона.
Всю зиму она жила этим газоном. Вечером вместо телевизора сидела с телефоном и смотрела: мятлик или овсяница, как выровнять участок без техники, правда ли, что рулонный дороже. Начертила на листке в клеточку план. Дом, веранда, дорожка, две старые яблони — их оставить. Вдоль забора гортензии. И зелёное поле посередине.
— Мам, ты квартиру так не планировала, как эту лужайку, — смеялся Артём, приезжая на выходные с невестой.
— Квартира у нас есть. А лужайки не было никогда.
— Бабушка тебя съест.
— Подарили — значит, отдали, — сказала Лариса.
И сама себе тогда поверила.
Оформляли в феврале. Взяли талон в МФЦ, сидели на синих креслах под табло, Аркадий Ильич ворчал, что раньше всё делалось за один день и без электроники. Нотариус им был не нужен: близкие родственники, простая письменная форма, надо только зарегистрировать переход права. Нина Петровна держала папку с документами обеими руками.
Лариса на бумаги не смотрела. Она стояла в коридоре у автомата и пила кофе из пластикового стаканчика, обжигая пальцы, и думала, что восемь килограммов семян — это, конечно, деньги, но зато свои, а не рулоны эти, которые ещё неизвестно как приживутся.
Позвонили в конце февраля.
— Ларис, ты дома? — свекровь никогда не здоровалась, считала это лишним между своими. — Я рассаду посеяла. Перцы проклюнулись, представляешь?
— Поздравляю, мама.
— Ты не поздравляй, ты записывай. Перец сладкий — двадцать корней, горький — пять, помидоры высокие — тридцать, для банок — сорок. Баклажаны не буду, они в прошлом году в теплице сгорели.
— Мама, а зачем столько? Вас же двое.
— Как это зачем? — искренне удивилась Нина Петровна. — А вы? А Артёмка? Он женится, ему семью кормить. Что ж он, будет магазинные помидоры есть, эти, с пластмассой внутри?
Лариса смотрела в тёмное окно и понимала, что сказать надо сейчас. Пока перцы маленькие.
— Мама, мы с Серёжей думали в этом году грядки не делать.
Стало так тихо, что в трубке было слышно, как у свекрови закипает чайник.
— Это как?
— Ну… участок хотим под газон. Стол, мангал, качели. Мы уже не молодые, чтобы всё лето внаклонку.
— Не молодые, — повторила свекровь очень медленно. — Мне семьдесят два, Ларисочка. Мне семьдесят два, я в апреле в теплице на коленях ползаю. А тебе сорок восемь, и ты не молодая.
— Я не в том смысле.
— Я поняла, в каком ты смысле. Приедем — поговорим.
Сергей вечером выслушал, поморщился и сказал то, что говорил всегда:
— Да ладно тебе, не бери в голову. Как-нибудь разберёмся.
Под этой фразой они прожили двадцать семь лет. Означала она всегда одно: разбираться будет Лариса, а он рядом постоит.
В апреле поехали открывать сезон. Договорились на десять. Приехали в половине десятого — свёкры уже были там.
Они приехали накануне вечером на такси. С двумя ящиками рассады, замотанными в старое одеяло. Нина Петровна сидела на корточках у теплицы.
— О, наследники, — не поднимая головы, сказала она. — Хозяева. Владельцы.
— Мам, ну ты чего.
— Ничего. Огурцы посадила, дуги проверила, плёнка местами порвалась, отец латает. Картошку в этом году только на десять вёдер возьму, спину берегу.
Лариса стояла посреди участка с термосом и смотрела не на свекровь, а на землю. На чёрную, вскопанную, размеченную верёвочками землю, где всё уже было решено: тут кабачки, тут морковь, там свёкла. А вон там, где она хотела качели, — новая грядка под клубнику.
— Мама. Мы же говорили. Про газон.
Нина Петровна разогнулась медленно, держась за поясницу, чтобы все видели, чего ей это стоит.
— Говорили. И я тебе сейчас при мужчинах ещё раз скажу: газона не будет.
— Почему?
— Потому что земля должна работать. Земля живая, она кормит. А ты её травой закрыть хочешь. Тра-вой. Знаешь, как это называется? Землю похоронить.
— Это называется — место для отдыха.
— Отдыхать в санаторий ездят! — вступил из-за теплицы Аркадий Ильич. — А на даче работают. Дача — она от слова «дать». Что земля дала, то и на стол.
— Пап, от слова «давать». В смысле — государство давало, — не удержался Сергей.
— Не умничай.
Лариса поставила термос на пенёк и пошла к машине. Не хлопнула дверью, ничего не сказала — просто села и минут пятнадцать смотрела на грязную колею и соседский забор. Потом вернулась, взяла лопату и до вечера копала грядку под морковь. Не скандалить же в первый день сезона на глазах у половины улицы.
Вечером свекровь налила ей чаю в свою кружку с васильками — жест примирения, высшая форма.
— Ларис, ну не дуйся. Мы вам дачу отдали, чтобы она жила. А трава — она и в поле трава.
— Надо было прямо сказать: спасибо, мама, теперь это наша земля, — сказала Ольга в кафе после работы.
— Оль, ты бы сказала?
— Я бы сказала.
— Ты своей двенадцать лет улыбалась и котлеты жарила.
— Так у меня была не подарок. А твоя нормальная вроде. Она ж с Артёмом сидела, она ж к тебе с бульоном в больницу таскалась, когда ты с аппендицитом лежала.
В этом и была вся беда. Нина Петровна была нормальная. Она правда сидела с Артёмом. Она правда возила бульон в банке, замотанной в полотенце. Она никогда не лезла в их с Сергеем жизнь и ни разу не сказала невестке грубого слова. Она просто всем сердцем знала, как надо жить, знала это семьдесят два года и не понимала, что бывает иначе.
— Я всё равно посею, — сказала Лариса. — За домом. Там кусок пустой, сотки две, крапива одна.
— И что будет?
— Ничего не будет. Две сотки, кому они нужны.
Семена купила сама, на свои: восемь килограммов, почти шесть тысяч отдала. И в субботу, пока свёкры ездили в город к врачу, они с Сергеем вычистили угол за домом, выгребли старый шифер, спилили сухую сливу, разровняли граблями, посеяли и прикатали бочкой на верёвке — как показывали в ролике.
— Красиво будет, — сказал Сергей, вытирая лоб. — Слушай, а правда красиво будет.
Лариса чуть не заплакала. От слова «будет». От того, что он тоже это увидел.
Всходы пошли через две недели. Редкие, тонкие, но зелёные. Она ходила туда каждый вечер с лейкой.
А в июне приехал Аркадий Ильич с мотоблоком.
Она увидела это ещё от калитки.
Чёрный вспаханный квадрат за домом. Ровными полосами. Аккуратно.
— Пап, — сказал Сергей странным голосом. — Пап, ты чего?
— А что? — свёкр был доволен, как человек, сделавший доброе дело. — Смотрю: участок гуляет, зарастает. Вспахал, Нина кабачки посадила. Двенадцать кустов. И тыкву в углу, тыква простор любит.
— Там газон был, — сказала Лариса.
— Где?
— Там. Он взошёл. Три недели как.
Аркадий Ильич посмотрел на неё, потом на землю, потом опять на неё.
— Так это трава была? Я думал, сорняк попёр. Ну извини, дочка, я ж не знал.
Он правда не знал. Он не мог себе представить, что человек в здравом уме будет специально сеять траву.
Лариса не кричала. Она вообще не умела: у неё в такие минуты садился голос и начинали дрожать руки. Она ушла в дом, легла на диван лицом к стене и пролежала до вечера, а на кухне громко и весело обсуждали кабачковую икру.
Сергей потоптался в дверях.
— Ларис. Отец не со зла.
— Знаю.
— Ну и всё тогда?
— Нет. Серёж, я не понимаю. Нам подарили или не подарили?
— Подарили.
— Тогда почему я на своей земле не могу посеять траву?
Он сел на край дивана. Помолчал.
— Ну а что тебе, жалко? Пусть посадят, им радость. Мама за неделю до приезда рассаду пересчитывает, у неё в этом вся жизнь. Отберём — что у них останется?
— А у меня что останется?
— У тебя? — он удивился совершенно искренне. — У тебя всё есть.
Через неделю она попробовала договориться. По-человечески, за чаем, с пирогом — испекла с яблоками, свекровь такой любила.
— Мама, давайте поделим участок. Половина ваша: теплица, грядки, всё как хотите. Половина наша: трава, стол, качели. Никто никому не мешает.
Нина Петровна отставила чашку.
— Ларис. Ты жизни не видела.
— Мне сорок восемь, мама.
— И что? Ты в магазин пришла — там всё есть. А я помню, как мать за мукой ночь стояла. Я мороженую картошку ела и не морщилась. У меня отец с войны вернулся — знаешь, что первым делом сделал? Огород вскопал. Не крышу починил, не забор. Огород.
— Мама, сейчас не сорок пятый год.
— А ты знаешь, что завтра будет? — Свекровь подняла палец. — Ты телевизор включи, посмотри, что в мире творится. Сегодня есть, а завтра нет, и побежите вы все на свою травку с лопатами, да поздно будет.
Спорить было бессмысленно. Аргумент был железобетонный: если завтра всё рухнет, спасут двадцать банок кабачковой икры.
— У нас в подвале икра позапрошлогодняя стоит. Её никто не ест.
— Значит, сытые слишком, — отрезала свекровь. — Голодные будете — съедите.
И пирог доела. Весь.
Лето было как всегда, то есть тяжёлое.
Она полола. Она таскала воду. В июле закатала сорок банок огурцов, тридцать помидоров и двадцать две икры. Кабачков было столько, что их совали соседям, а соседи прятались, потому что у них было ровно столько же.
— Ларис, ты не так полешь, ты корень оставляешь.
— Ларис, помидоры пасынковать надо, ты запустила.
— Ларис, а почему укроп под зиму не посеян?
— Ларис, ты ноги в росе не мочи, все болезни оттуда.
Вот эта последняя доводила её до белого каления сильнее всего.
Соседка тётя Валя поддакивала через забор:
— Правильно Нина Петровна говорит. У людей картошка, а вы газон затеяли. Это ж не земля тогда, а так, лужок для красоты. Стриги его, поливай его.
— А картошку не надо поливать?
— Так картошка — польза!
В августе Артём с невестой приехали на два дня, посмотрели, как мать в шесть утра идёт с ведром, и сын сказал:
— Мам, вы в отпуске в этом году были?
— Мы на даче.
— Это не отпуск.
Сливу собирали в конце августа. Тётя Валя стояла у забора, свекровь с табуретки снимала верхние ветки, Лариса подставляла таз. Разговор шёл ленивый, послеобеденный: про раннюю осень, про подорожавшие дрова.
— Ой, Нин, а вы молодцы, что детям всё оформили, — сказала тётя Валя. — А то у нас на двенадцатом участке после смерти хозяйки такая грызня была, сын с дочкой до сих пор не здороваются.
— А мы люди умные, всё честь по чести, — довольно сказала Нина Петровна. — Серёженьке на него одного и оформили. Чтоб никаких дележей.
Таз дрогнул, и сливы посыпались в траву.
— Как — на одного?
Пауза вышла такая, что тётя Валя отступила от забора.
— Ну а как? — Свекровь спускалась с табуретки очень аккуратно. — На сына, конечно. Это наше, родительское. Дарёное в браке не делится, тебе любой юрист скажет. Не потому, что мы тебя не любим, Ларис, не обижайся. А потому что жизнь длинная.
— Двадцать восемь лет, — сказала Лариса.
— Что?
— Двадцать восемь лет — это, по-вашему, жизнь длинная?
— Ой, началось, — свекровь махнула рукой и понесла таз к дому. — Я всегда говорила: с бабами про имущество нельзя, сразу драма.
Лариса осталась стоять в траве, в рассыпанных сливах. Собрала их обратно, все до одной, вытерла руки о фартук и пошла ставить чайник. Руки не дрожали.
Она просто впервые за полгода поняла условие задачи целиком. Дача не «ваша». Дача Серёжина. А она тут рабочая сила с правом на кабачковую икру.
Вечером она спросила у мужа, знал ли он.
— Ну… знал, — сказал Сергей, не отрываясь от телефона. — А что такого? Ты же со мной разводиться не собираешься. Какая разница?
— Никакой, — согласилась Лариса. — Абсолютно никакой.
И больше не поднимала эту тему. Ни разу, ни одного намёка.
Просто в мае, когда Сергей в пятницу сказал: «Завтра на дачу, мама говорит, лук надо срочно», — она ответила:
— Езжай. Я не поеду.
— В смысле?
— Мы с Олей в бассейн записались. По субботам.
— В какой бассейн? Ларис, лук!
— Серёж, это твоя дача и твой лук. Я туда двадцать лет ездила. Мне хватит.
Он решил, что она дуется и к июню отойдёт. К июню не отошла. К июлю тоже.
Она ездила с Ольгой в бассейн. Потом они стали ходить в парк с палками: сначала стеснялись пенсионеров, потом втянулись. Купила абонемент в кино на дневные сеансы, где билет вдвое дешевле и в зале четыре человека. Перестала вставать в шесть утра по выходным. В августе купила зелёное платье, которого себе двадцать лет не покупала.
Свекровь звонила.
— Ларис, а ты чего не ездишь?
— Здоровье берегу, мама. Спина.
— Так у всех спина! У меня, думаешь, не спина?
— У вас спина и у меня спина. Только вы её огурцами лечите, а я бассейном.
Свекровь фыркала и вешала трубку. И звонила снова через неделю.
Дача в то лето выстояла. Кое-как.
Свёкры пахали за троих, Сергей ездил через выходные и в основном лежал в гамаке, потому что уставал на работе. Половина огурцов ушла в семена — не успевали снимать. Помидоры пошли пятнами. Клубнику склевали дрозды, потому что сетку никто не натянул. Сетку всегда натягивала Лариса.
В июле Сергей привёз домой два ведра огурцов и торжественно поставил на кухне.
— Вот. Закатывай.
— Не буду.
— Как не будешь?
— А вот так. У меня режим.
Он походил по квартире, повздыхал. Полез в интернет. Позвонил маме. И закатал восемь банок сам, лично, впервые в жизни, в час ночи. Три из них взорвались через неделю прямо в шкафу. Лариса вышла на хлопок, посмотрела на огуречный потоп и сказала:
— Ну надо же.
Кабачки в тот год раздавали всем: и Сергею на работу, и соседке сверху, и Артёму — он весной женился, свадьбу играли скромно, в кафе на двадцать человек, — и сватье. И даже женщине из аптеки, которая просто спросила, как дела. Женщина взяла два, потому что неудобно было отказаться, а назавтра сделала вид, что не узнаёт.
В сентябре Аркадий Ильич полез чинить крышу сарая и упал с лестницы. Невысоко, но рука. Гипс, два месяца, семьдесят шесть лет.
Лариса приехала в больницу с бульоном в банке, замотанной в полотенце. Потому что он ей не чужой и потому что по-другому она не умеет.
— Спасибо, дочка, — сказал свёкр и отвернулся к стене.
Весной позвонила Нина Петровна. Голос был не командирский. Домашний какой-то.
— Ларисочка. Ты как?
— Нормально, мама. Вы как?
— Да плохо мы, чего уж. Отец с рукой. Мне врач сказал: наклоняться категорически нельзя. А как я не буду наклоняться? Я в теплицу зайду — в глазах темнеет.
— Так не заходите.
— Ларис. — Свекровь помолчала. — Ты приезжай, а?
— Мама…
— Ты слушай. Мы тут с отцом подумали. Сей ты свой газон. Правда. Хоть половину участка. Хочешь — там, за домом, где отец напахал, я туда больше ни ногой. Только приезжай. Помидоры хоть подвяжи. Серёжка не умеет, он их ломает.
Лариса стояла у окна и смотрела во двор, где сосед из третьего подъезда мыл машину.
Год назад она бы за эти слова полжизни отдала. Год назад она бы бросила всё, приехала в тот же вечер и сеяла бы этот газон, и ревела бы над ним.
— Мама. Спасибо. Мне уже не надо.
— Как не надо? Ты ж мне полгода про эту траву долдонила!
— Долдонила. А теперь не надо.
— Обиделась. Из-за дарственной, да? Ой, Ларис, ну что за мелочность, ну бумажка же…
— Не бумажка, — тихо сказала Лариса. — Я двадцать лет думала, что мы одна семья и всё общее. А оказалось, я в этой семье работник. Хороший, добросовестный. Я не сержусь, мама. Я просто больше не хочу.
Сергей после того разговора молчал три дня. На четвёртый сел на кухне напротив.
— Ларис. Хочешь, я на тебя половину перепишу?
— Не хочу.
— А чего ты хочешь? — почти закричал он. — Я не понимаю, чего ты хочешь!
— Я хочу в субботу спать до девяти. Потом кофе. Потом с Олей в парк. Я двадцать лет этого не делала. Мне сорок девять, Серёж. Сколько у меня таких суббот осталось? Сто? Двести?
— То есть дача тебе вообще не нужна?
— Приезжать в гости — нужна. Шашлык, посидеть — с удовольствием. Копать — нет.
— Так не бывает!
— Бывает. Твои родители же так и живут: я подарила, а ты копай.
Он ушёл, хлопнув дверью. Через час вернулся с тортом и сказал, что она невыносимая женщина. Это было почти примирение.
Газон он посеял сам. В июне. Обиделся и посеял.
Получилось косо. Землю не выровнял, корни не выбрал, прикатать поленился, полил два раза и забыл. Взошло клоками: одна половина зелёная, другая лысая, а посередине вылез лопух, которым он потом хвастался.
— Смотри, какой! Как пальма!
— Красавец, — соглашалась Лариса.
Она стала приезжать раз в две-три недели. С тортом или с пирогом, и всегда после обеда, чтобы уже никто не сказал: «О, работница явилась». Сидела в кресле, пила чай, слушала. Свекровь первое время демонстративно ходила мимо с тяпкой и говорила в пространство: «Кому-то хорошо, кто-то отдыхает». Лариса кивала: «Да, мама, хорошо».
В августе они как-то сидели вдвоём на этом кривом газоне, на пластиковых стульях. Звенели комары, за забором тётя Валя воевала с внуком из-за самоката.
— Ларис. А вкусно тут сидеть-то, — вдруг сказала Нина Петровна.
— Вкусно, мама.
— Я сорок лет тут. И, по-моему, ни разу просто так не сидела. Всё некогда было.
— Так посидите.
Свекровь помолчала, потом встала и пошла к теплице — снимать огурцы, пока не переросли.
Осенью она урезала теплицу вдвое, а картошку не сажали вообще, первый раз за сорок лет. Аркадий Ильич сказал, что это капитуляция, и купил в магазине сетку картошки за двести рублей, и весь вечер удивлялся, что она, оказывается, чистится.
В ноябре, на дне рождения у Ларисы, Артём поднял бокал:
— Мам, я тебе качели заказал. Садовые, с навесом. Привезут в апреле.
— Куда ж мы их поставим? — растерялась Лариса.
— На газон, — сказал Сергей. — Куда же ещё.
И покосился на мать. А та сделала вид, что не слышит, и стала накладывать всем салат.
