Лукерья с Федором вырастили двух сыновей, Павла и Андрея. Жили в селе на берегу реки, дом небольшой, жили дружно в любви и радости. Мальчишки тоже были дружными, бегали в школу, купались в речке. А время прошло, старший Павел уехал после школы в город, поступил в институт, окончил, там и женился.
Павел не часто приезжал с семьей к родителям, жена его Анюта была красивой и доброй, внук Антошка тоже любил бабушку с дедом и радовался сельской жизни. Павел занимался бизнесом и времени не хватало, зато помогал родителям, присылал деньги, а когда приезжали, выгружали из багажника машины коробки с продуктами и вкусностями.
— Сынок, ты нас балуешь, — говорила Лукерья, но тот только улыбался. – Ешьте сами и не болейте.
Павел подозревал, что мать половину подарков относила к его младшему брату, у того тоже семья. Но он и к ним заезжал и не оставлял без гостинцев.
Младший Андрей жил здесь же в селе в своем доме, который помог построить ему отец Федор. Женился на местной девушке Вере, но в отличие от старшей невестки Анюты, она ненавидела свекровь. Сама по себе была злой и скандальной, но красавица, родила Андрею двух детей. В селе многие знали ее такой неуживчивый характер и жалели Лукерью.
А потом случилась беда. Ночью в селе заполыхал дом Фёдора и Лукерьи. Сосед Иван, рискуя жизнью, выскочил из горящей избы и вынес на себе пожилую Лукерью. Но за Фёдором не успел, рухнули перекрытия. Лукерья осталась жива, но словно онемела от горя. Похоронили обгоревшие останки мужа, а она всё не могла прийти в себя, ходила сама не своя. Павел с Анютой, узнав о пожаре, примчались сразу же, помогли с похоронами.
Андрей, недолго думая, забрал мать в свой дом. Думал, что так будет правильнее, что она будет под присмотром. Но радости в жизни Лукерьи не прибавилось. Вера с первого дня дала понять: свекрови здесь не рады. Каждый день она находила повод для скандала. Увидит, что Лукерья села на табуретку в кухне, и кричит:
— Ну что ты тут расселась, как мешок! Уйди с дороги, усядется — не пройдёшь!
Лукерья вздрагивала, вскакивала и забивалась в дальний угол, стараясь стать незаметной. Однажды она робко предложила:
— Доченька, давай я помогу суп сварить к ужину. Скоро Андрей с работы придёт.
Вера скривилась:
— Чего ты тут своими грязными руками будешь барабать! Сиди уж, молчи.
Лукерья вытирала слёзы с морщинистых щёк и смотрела в окно. Она вспоминала, как сама была молодой невесткой в доме мужа. Как любили её родители Федора. Как она пекла хлеб, от которого по всей избе стоял душистый запах, как пироги у неё получались пышными и румяными, как свекровь гладила её по голове и благодарила за заботу.
Теперь руки её дрожали, а в доме родного сына она чувствовала себя чужой. Прошёл месяц. Лукерья теперь все чаще жила воспоминаниями.
…Андрей женился на Вере, и они сразу же стали жить отдельно, в своём новом доме. Вера с порога заявила:
— Моя хата, теперь я здесь хозяйка, чужих не надо.
Андрей, несмотря на её ворчание, часто ходил к родителям. Он чувствовал, что они стареют, что земля и хозяйство уже не те, что раньше. Особенно любил он сенокосную пору. Помнил, как в детстве они с Павлом бегали за отцом по скошенной траве, как пахло мёдом и горькой полынью.
Как-то вечером он зашёл к родителям, увидел, что Фёдор возится с косой, а Лукерья подаёт ему воду.
— Батя, — сказал Андрей, присаживаясь на завалинку, — завтра едем на покос. Я своё уже накосил, сено сохнет. Теперь вам с матерью помогу.
Фёдор, хоть и был уже седым, но всё ещё крепким мужиком, махнул рукой:
— Да мы и сами управимся, сынок. Вроде погода хорошая, за неделю управимся. Ты не трать на нас время, у тебя своя семья.
Но Андрей только усмехнулся. Упрямый, как и отец. Он не слушал возражений, на рассвете уже стоял с косой на родительском лугу. Косил так, что трава ложилась ровными рядами, рядом косил Федор. Гребли сено, сушили его, а потом на телеге привозили к родительскому дому и укладывали в огромный стог.
И дрова тоже колол Андрей. На зиму наготовит много. Фёдор смотрел на сына и молчал, но в глазах у него стояла гордость. А Лукерья заваривала ему душистый чай с мятой и подкладывала самый большой кусок пирога.
Но Веру это бесило.
— Дома полно работы! — кричала она, когда Андрей возвращался вечером в пропахшей сеном одежде. — Чужим помогаешь!
— Вера, это мои родители. Не чужие. Они меня вырастили, ничего не жалели. Им тяжело сейчас.
— Тяжело, тяжело! — передразнивала она. — А мне легко? У меня двое детей, я с утра до ночи по дому. А он — родители, родители!
Она швыряла на стол ложку, и дети испуганно замолкали. Андрей вздыхал, но молчал. Он знал характер жены, спорить с ней было бесполезно, только хуже станет. Он подходил, брал топор и, пока Вера успокаивалась, молча шёл чинить тот забор или поправлять крышу.
Но помощи родителям не прекращал. Просто стал ходить к ним реже. Фёдор и Лукерья видели, как исхудал сын, как под глазами залегли тени, и сердце у Лукерьи обливалось кровью.
Однажды она зашла к ним в дом, принесла внукам парного молока и свежих яиц. Вера, увидев свекровь, даже не поздоровалась. Только скривила губы и сказала:
— О, явилась. Опять сыночка кличешь на работу? Иди, работай сама, у нас своих дел полно.
Лукерья поставила корзинку на стол и тихо ответила:
— Я не звать, Вера. Я просто… помочь хотела. Посидеть с детьми, если надо. Или обед сготовить.
— Сидеть с моими детьми? — Вера усмехнулась. — Без тебя воспитаем. Не переживай, не помрём с голоду без твоих пирогов.
Лукерья сжала губы, чтобы не заплакать, и вышла. Шла по улице, а перед глазами стоял Андрей — её младший, всегда добрый, всегда готовый прийти на помощь. Как же она боялась за него. Как же она ненавидела эту верёвку, которой Вера опутала её сына.
он понимал, потерял отца, но должен спасти мать
Андрей тем временем продолжал ходить к родителям. За день до пожара он как раз привёз им мешок картошки и новую задвижку для печи. Сидел с отцом, пил чай и говорил:
— Батя, ты не бойся, я всегда рядом. Если что — зови. — Фёдор тогда только усмехнулся в усы:
— Да что уж может случиться, сынок. Спасибо тебе. Ты у нас хороший. Но и о себе не забывай.
Андрей ушёл. А через сутки дом загорелся. И пока он, обезумев от горя, бежал на крики соседей, он только и твердил сквозь слёзы:
— Не мог, не мог я спасти их…не успел.
В ту ночь он проклинал себя. Он, который всегда помогал, всегда был рядом, он не смог, не успел вытащить отца из огня.
И когда Лукерья поселилась у них, Вера, конечно, не давала ему покоя. Она шипела на него по ночам:
— Вот видишь, доигрался? Дом чужой теперь стал, она тут сидит твоя старуха!
Андрей молчал. Он сидел на кухне, не спал. Мать боялась выйти в коридор, боялась дышать лишний раз в присутствии Веры. И Андрей понимал: он потерял отца. Но мать… он обязан её спасти, хотя бы сейчас, хотя бы от этой тихой, каждодневной муки.
Через неделю он нашёл в себе силы сказать Вере:
— Если ты ещё раз крикнешь на мать… я уйду. И детей заберу.
Вера вытаращила глаза. Она никогда не слышала от него такого тона. Но она была хитра и, испугавшись, что останется одна, притихла. Правда, ненадолго. Она лишь сменила крик на холодное молчание и злые взгляды. Но Лукерья всё равно чувствовала себя лишней.
Прошло несколько месяцев. Павел звонил брату раз в неделю, как обычно.
— Как мама? — спрашивал он.
— Всё хорошо, — отвечал Андрей глухо. — Живёт, не жалуется. Я за ней слежу.
— А что она сама не подходит к телефону?
— Спит уже. Устаёт за день. Ты не беспокойся, Паш, всё нормально.
Павел верил. Он знал, что Андрей любит мать, что он всегда был заботливым, работящим. В конце концов, у них свой дом, Вера — хозяйка, детей двое. Ну, бывают ссоры, у всех бывают. Раз Андрей говорит «всё хорошо», значит, так и есть.
Но однажды, случайно оказавшись в командировке в их районе, Павел решил заехать без звонка. Хотел сделать сюрприз. Купил торт, фруктов, набрал гостинцев и уже подъезжал к селу, предвкушая, как обрадуется мать. Как они посидят на кухне, выпьют чаю, поговорят по душам.
Он вошёл в дом Андрея, и что-то его насторожило с порога. В доме было тихо. Слышно было только, как за стеной тикали часы. Дети где-то играли на улице, Вера, увидев Павла, скривилась, но промолчала.
Лукерья сидела в углу на табуретке, руки на коленях, глаза в пол. Она была такой бледной и осунувшейся, что Павел едва не вскрикнул. Она похудела, сгорбилась, будто пыталась занимать как можно меньше места.
— Мам, мама, — позвал он. — Я приехал!
Лукерья вздрогнула, резко подняла голову, и Павел увидел в её глазах не радость, а испуг. Она вскочила с табуретки, словно её застали за чем-то запретным.
— Пашенька? — прошептала она. — Ты… ты как здесь?
— Заехал проведать. — Он шагнул к ней, обнял, но почувствовал, как она вся напряжена, как дрожат её плечи. — Мам, ты чего такая пугливая?
Лукерья молчала. Опустила голову, и Павел заметил, как у неё дрожат руки. Старые, морщинистые, в синих прожилках. Она теребила край платка и не могла вымолвить ни слова.
Павел обернулся к Вере.
— Где Андрей?
Вера, стоявшая у плиты с кастрюлей, не повернулась. Только бросила через плечо с ледяной насмешкой:
— Где ему быть, на работе! Или ты думаешь, твоя мамаша святым духом питается? Кормить её надо, поить. Мы тут не в богатых хоромах живём, не то что ты, городской!
Павел сжал кулаки. Он и раньше знал, что Вера не сахар, но такой откровенной злобы не слышал.
— Мама получает пенсию, — спокойно, но с нажимом сказал он. — И наверняка ты у неё эти деньги забираешь? Так, мама?
Лукерья только ниже наклонила голову. Она не посмела поднять глаз. И этого жеста было достаточно. Павел всё понял без слов.
— Вера, — сказал он уже жёстко, — сейчас же собери вещи моей матери. Она уезжает со мной.
— Ничего я собирать не буду! — взвизгнула Вера. – Сам собирай свою клячу старую!
Павел не стал спорить. Он подошёл к матери, взял её за плечи, заглянул в глаза:
— Мам, собирайся. Сейчас же. Мы едем в город. Я давно должен был тебя забрать. Анюта меня просила. Сказала: «Привози маму, будем вместе жить». Ты у нас будешь в тепле, в заботе.
Лукерья подняла на него глаза. По морщинистым щекам текли слёзы.
— Паша… а как же Андрей? Он же не знает…
— Андрея я не буду ждать. У нас нет времени, — Павел оглядел комнату, и сердце его сжалось. — Я ему позвоню. Дорогой позвоню.
Он оглядел вещи матери: они уместились в один старый полиэтиленовый пакет. Пара платков, смена белья, альбом с фотографиями, вот и всё, что осталось от целой жизни. Смотреть на это было невыносимо.
Они вышли на улицу. Солнце светило ярко, пели птицы, пахло цветами, но Лукерья шла, как будто ничего не видела вокруг. Павел открыл дверцу машины, усадил её на заднее сиденье и накрыл пледом.
— Ничего, мам, — сказал он тихо, садясь за руль. — Всё будет хорошо. Мы с Анютой тебя не обидим. Ты у нас теперь, как королева будешь.
в городе свекровь встретила невестка с радостью
Он выехал из села, и только когда за поворотом скрылся дом Андрея, Лукерья заплакала. Не громко, беззвучно, уткнувшись в старый платок. Она плакала от облегчения. От радости. От того, что кто-то её спас. А ещё от боли за Андрея. За её младшего сына, который так боялся этой злыдни Веры, что даже мать не мог защитить.
В городе их встретила Анюта. Она выбежала на крыльцо, обняла свекровь, прижала к себе:
— Мамочка! Какая же ты худенькая! Ничего, мы тебя откормим!
Лукерья смотрела на большой светлый дом, на цветы в палисаднике, на добрые глаза невестки, и сердце её оттаивало. Анюта сразу же, на следующий день, записала её к врачам. Сделали полное обследование. Лукерья пила лекарства от давления, которые ей прописали. Спала в отдельной уютной комнате, на мягкой кровати, под чистой простынёй. И каждое утро просыпалась и не верила, что это не сон.
Она ходила по дому, помогала Анюте, чем могла: перебирала крупу, чистила картошку, гладила бельё. Но теперь никто не кричал на неё. Никто не загонял в угол. Анюта сама подходила:
— Мама, ты отдыхай, не перетруждайся. Мы сами.
И Лукерья садилась в кресло у окна, смотрела на город, на проезжающие машины, на бегающих по парку детей. И думала о своём.
— Старость приходит и не спрашивает разрешения…Ведь Паша сразу хотел меня забрать к себе, после пожара. Помню, как стоял у могилы отца и говорил: «Поехали, мам, я не оставлю тебя». Но я не согласилась. Сказала: «Там Андрей, Фёдора похороним, надо как-то жить дальше. А в городе я не смогу, я деревенская». Сына жалела. А Андрей-то сам Веры боится. Он и в дом к нам почти перестал ходить, когда понял, что после каждого прихода Вера устраивает ему скандал. Боялся он её, бедный. И теперь боится.
Она смахивала слезу и снова бралась за вязание, вязала тёплые носки для Антошки, внука, который учился в школе и каждый вечер прибегал к ней в комнату, узнать, как она здесь.
Иногда Лукерья рассказывала про реку, про лес, про сенокос. Про то, как она была молодой и счастливой. Про Фёдора, который любил её до самого конца. И в этих рассказах она снова становилась той самой Лукерьей рукодельницей, певуньей, хранительницей дома, доброй и сильной.
Но в глубине души она всё равно ждала звонка от Андрея. И молилась, чтобы когда-нибудь он тоже нашёл в себе силы выбраться из этого ада.
