— Геля, не трогай. Домой хочу.
Голос был чужой, хриплый, но такой чёткий, что в комнате все замерли разом. Ангелина застыла с рукой на вороте его куртки. Николай не узнавал сестру уже три года. А тут вдруг — имя, будто из другой жизни, будто ниоткуда.
Но обо всём по порядку.
Николай и Марина вместе уже двадцать шесть лет.
Но из них,Николай не узнавал жену уже три года. Каждое утро он всё равно тянул руку — не к ней, а туда, где она обычно садилась на край кровати. Рука повисала в воздухе и опускалась на одеяло, и Марина перехватывала её, вкладывала в раскрытую ладонь свои пальцы, говорила тихо:
— Я здесь, Коленька.
Он не отвечал.
Раньше Николай был совсем другим — широкий, шумный, вечно пахнущий олифой и растворителем. Маляр, каких поискать надо было, полгорода перекрасили его руки. А теперь сидел в кресле у окна, поникший, с опущенными плечами, в старой рабочей куртке, которую ни за что не давал снять.
Марина давно перестала спорить: хочет в куртке — пусть сидит в куртке. Хочет смотреть в стену — пусть смотрит.
Сама она за эти годы высохла. Волнистые волосы, когда-то аккуратно уложенные, теперь торчали как попало — когда она последний раз была в парикмахерской, уже и не вспомнить. Руки в трещинах от вечной стирки.
Соседки жалели. Одна, тётя Клава с третьего этажа, как-то бросила через плечо:
— Марин, ты святая, я бы не выдержала.
Другая, из соседнего подъезда, была прямее:
— Брось, он тебя уже не помнит.
Марина посмотрела на неё и спокойно ответила:
— Зато я его помню.
И пошла домой к Николаю. Фраза соседки осталась занозой — вроде и не видно, а ноет.
Ангелина приехала в октябре, без предупреждения. Родная сестра Николая, младше него, широкоплечая, крепкая, темные волосы стрижены в аккуратный боб, пальто застёгнуто на все пуговицы. Работала приёмщицей в химчистке и приезжала, кстати, не чаще раза в квартал — часок посидит и уезжает обратно, в свою жизнь.
Первым делом прошлась по квартире. Заглянула в комнату брата, поморщилась, потрогала бельё на батарее.
— Марин, ну что это? Бельё сырое, в комнате душно, он у тебя опять в этой куртке сидит. Нельзя же так, ей-богу.
Марина промолчала, поставила чайник.
— Я не хочу обидеть, — продолжила Ангелина, усаживаясь и расстёгивая пальто, — но ты же видишь, что не справляешься? Кормишь чем? Кашами? А витамины где?
— Геля, — Марина посмотрела на золовку, — приезжай сюда хоть на день. И всё увидишь сама.
Ангелина замолчала. Чай допила быстро, засобиралась. Уже в дверях бросила:
— Я поговорю с врачом, может, есть другие варианты.
Марина закрыла за ней дверь и долго стояла в прихожей, мяла в руках полотенце. Думала: а вдруг Ангелина права, вдруг я и правда не справляюсь? Потом тряхнула головой. Глупости.
Но фраза «ты святая» вернулась ночью и звучала уже не комплиментом, а приговором.
Телефонный звонок раздался через месяц под вечер. Марина как раз укладывала Николая на ночь — осторожно, медленно, придерживая за плечо: он пугался любого резкого движения.
— Марин, послушай, — начала Ангелина, — я узнала. Есть место в интернате , под Тверью. Хороший уход, отличные врачи, всё как положено. Надо только,что бы ты подписала согласие.
Марина выпрямилась.
— Ты не обижайся, — голос Ангелины стал мягче, вкрадчивее, — но ты же понимаешь,что не справляешься. Ему там будет лучше. Специалисты, режим, питание. А ты отдохнёшь, поживёшь наконец для себя.
«Поживёшь для себя» — так обычно говорят, когда хотят снять с себя остатки ответственности и переложить на того, кому за это платят зарплату.
— А квартира? — тихо спросила Марина.
Ангелина не ожидала этого вопроса, замялась.
— При чём тут квартира? Я о брате забочусь.
—Нет Геля! Пока я жива, Коля будет дома, со мной — Марина сказала это без надрыва. — А документы на интернат можешь сама подписать. Для себя. На будущее.
Золовка бросила трубку первой.
Марина села на кухне, вздохнула — и вдруг подумала: а если правда взять и… И тут из комнаты донеслось знакомое невнятное бормотание Николая — он звал кого-то, кого здесь не было.
Она встала и пошла к нему.
Вечером позвонил сын. Виктор жил в том же городе, но отдельно, работал ветеринаром, нагрузка большая, приезжал, только когда мог.
— Мам, тётя Геля мне звонила, — устало начал он, — про интернат говорила.
— Знаю.
— Мам, — он помолчал. — Она за всё время ему даже подгузник ни разу не сменила. Она даже продуктов не привезла.
Марина всё это понимала.
— Я на выходных приеду, — сообщил сын. — Тётя Геля, кстати, тоже хочет. И, кажется, дядя Юра с тётей Светой приедут тоже. Короче, держись.
— Я держусь, — улыбнулась Марина.
Они приехали в субботу все разом: Ангелина, Света с мужем Юрой — молчаливым, грузным, которого, кажется, пригласили исключительно в качестве «группы поддержки». Виктор приехал чуть раньше.
Ангелина уселась в кресло. Света присела на краешек дивана. Юра остался стоять в дверях, привалившись плечом к стене.
— Марин, ты не обижайся, — Ангелина стиснула пальцы в замок, — но мы все переживаем за Колю. Я поговорила с людьми, мне объяснили. То, как он живёт — это не уход. Это…
Она поискала слово.
— Содержание. Сидит в куртке, ни терапии, ничего… Квартира… Ну, сама видишь в каком состоянии.
— Геля, — вздохнула Марина, — ты мне это уже говорила. В октябре.
— Повторяю, потому что ничего не изменилось! Света, скажи. Ты же помнишь Колю. Он же был другой, он же был…
Света замялась, кивнула неуверенно.
— А сейчас? — Ангелина встала, прошла в комнату брата. — Сейчас — вот это. Сидит в тряпье, ничего не понимает.
— А она, — золовка мотнула головой в сторону Марины, — она тут одна, деньги тянет.
— Какие деньги ты имеешь в виду, Геля? — тихо выговорила Марина. — Его пенсию? Которая уходит на подгузники, на специальное питание и на лекарства?
Ангелина не услышала. Она уже стояла над Николаем, который сидел в кресле и смотрел в стену.
— Ну что это за вид, Коль? — Ангелина потянулась к куртке, взялась за ворот. — Давай снимем это, я привезла тебе нормальную, хорошую.
Николай дёрнулся. Вцепился обеими руками в куртку, захрипел и вдруг чётко, так чётко, что в комнате все замерли, произнёс:
— Геля! Не трогай. Домой хочу.
Тишина повисла такая, что слышно было тиканье старых настенных часов.
Он был дома. Сидел в своей собственной квартире, в своём кресле — но просился домой. И Марина поняла разом: «домой» для него — это не стены. Это она, её руки, её голос, её привычка класть ладонь ему на плечо.
И тут же накрыла горечь: сестру он вспомнил, а её — нет. Имя Ангелины вырвалось само, а её имя не звучало ни разу за все эти годы.
Она посмотрела на золовку.
— Если хочешь, поживи тут, — негромко сказала Марина, — поухаживай за ним. Покажи, как надо правильно.
Ангелина открыла рот, но сказать ничего не успела.
— Я согласен с мамой, — произнёс Виктор.
Марина прошла в прихожую, надела куртку и вышла. Виктор пошёл следом, осторожно прикрыв за собой дверь.
Ангелина продержалась неделю.
На третий день позвонила Виктору:
— Он не ест. Что делать?
На пятый позвонила снова:
— Он кричит по ночам, я не сплю. Как твоя мать это вообще выдерживала?!
На седьмой позвонила самой Марине и плакала в трубку без всякого стеснения.
Марина вернулась.
Николай за эту неделю заметно сдал, побледнел, осунулся, перестал тянуть руку к привычному месту на кровати.
Но когда Марина села рядом и положила ладонь ему на плечо, он повернул голову.
Не узнал, нет.
Но потянулся за рукой — так как тянутся к теплу.
Ангелина уехала молча.
Потом звонила раз, другой, третий. Марина трубку брала, слушала, отвечала коротко: «Да. Нормально. Нет, не надо». В гости больше не звала.
Виктор стал приезжать по субботам. Мыл отца, сидел с ним, пока Марина спала — за долгое время по-настоящему, не вполглаза. Николай сына тоже не узнавал, но при нём затихал, и Виктор считал это достаточным.
Ангелина, кстати, начала присылать деньги на карту. Больше она Марину не учила и тему интерната не поднимала.
Прошло ещё два года.
Николай ушёл тихо, во сне, весенней ночью, и Марина в то утро долго не отпускала его руку — так же, как когда-то он не отпускал её.
На поминках Ангелина подошла, обняла её крепко-крепко.
— Прости меня, — сказала она. — Я тогда не понимала. Думала, это просто обязанность, которую можно переложить. А это оказалась…
Она не договорила.
— Любовь, — тихо закончила за неё Марина. — Просто любовь, Геля. Больше ничего.
