Половая тряпка была старая, из распущенной махровой простыни, и вода в ведре к третьей комнате уже остыла и посерела. Ольга выкручивала её двумя руками, и от этого выкручивания в запястьях щёлкало — коротко, суховато, будто внутри пересыпали спички. Она стояла на коленях у порога свёкровой спальни, водила тряпкой под батареей, где скапливалась пыль пополам с шерстью кота, и слушала, как в кухне булькает на медленном огне холодец. Пена поднималась к краю, надо было снять, но пол сам себя не вымоет, а Нина Павловна к обеду проверит углы пальцем.
В прихожей хлопнула дверь. Пришёл Сергей — она узнала его по тому, как он бросил ключи в керамическую плошку на тумбе. Плошку эту Ольга купила три года назад, специально, чтобы ключи не терялись, и за три года плошка стала единственной вещью в этой квартире, которую можно было назвать её.
— Оль, ты где? — крикнул он.
— Здесь я, — сказала она, не поднимаясь. — Пол мою.
Он заглянул в комнату, всё ещё в куртке, от него пахло улицей и бензином.
— А чего мамин пол моешь? У неё же вроде спина сегодня не болела.
Ольга села на пятки, отвела запястьем волосы со лба. На лбу осталась мокрая полоса.
— Спина у неё не болела, — сказала она спокойно. — Болела вчера. И позавчера. А сегодня она с Мариной по телефону два часа разговаривала, устала.
— Ну ты чего заводишься.
— Я не завожусь. Я мою пол.
Она снова наклонилась. Тряпка прошла под кроватью, зацепила что-то — старый тапок, закатившийся туда, наверное, ещё зимой. Ольга вытащила его, положила рядом. За окном был серый февральский день, из тех, когда непонятно, утро сейчас или уже начинает темнеть.
За ужином их было четверо. Виктор Степанович сидел во главе стола, как всегда, и первым тянулся к хлебу. Нина Павловна — справа от него, спиной к окну, чтобы свет не бил в глаза. Сергей — напротив матери. Ольга — с краю, ближе к плите, чтобы вставать, когда нужно долить, подать, убрать.
Холодец получился крепкий, чистый, с чесноком. Ольга разлила его накануне вечером по плоским тарелкам, и он застыл идеально — Нина Павловна любила, чтобы дрожал, но не растекался.
— Холодец удался, — сказал Виктор Степанович и посмотрел на невестку почти ласково.
— Спасибо, — сказала Ольга.
— Соли, по-моему, чуть много, — сказала Нина Павловна, не поднимая глаз от тарелки. — Но это ничего. На любителя.
Ольга кивнула. Она уже давно научилась не отвечать на такие фразы. Отвечать было незачем — это был не разговор, а способ Нины Павловны напоминать, кто в доме хозяйка.
— Мам, а Марина когда приедет? — спросил Сергей.
— В выходные обещалась. С детьми. — Лицо Нины Павловны сразу подобрело. — Соскучилась я по внукам. Хоть шум в доме будет.
— Надо будет пирогов напечь, — сказала она чуть погодя, уже задумчиво, обращаясь как бы в пространство, но Ольга знала, что это к ней. — Дети Маринины пироги любят. С капустой и с яблоком.
— Хорошо, — сказала Ольга.
— И постели надо перестелить в маленькой комнате. И шторы бы освежить, а то запылились.
— Хорошо.
Сергей ел, глядя в тарелку. Он ел так всегда — сосредоточенно, будто еда требовала полного внимания. Ольга посмотрела на его макушку, где уже намечалась залысина, и вдруг спросила — тихо, ровно, без всякого нажима:
— А сколько человек в выходные будет?
— Ну Марина, муж её, двое детей, — стала считать Нина Павловна. — Мы четверо. Восемь.
— Восемь, — повторила Ольга. — На три дня.
— Ну да. А что?
— Ничего. Просто прикидываю.
Она встала, собрала пустые тарелки из-под холодца, унесла к раковине. Постояла там, глядя в тёмное окно, за которым отражалась кухня — жёлтый свет, чужие спины, её собственная фигура с тарелками в руках. И вернулась к столу.
— Раз я теперь домработница и кухарка у твоих родителей, — сказала она мужу, садясь, и голос её был ровным, почти будничным, — то тогда уж плати мне зарплату.
За столом стало тихо. Виктор Степанович перестал жевать. Нина Павловна медленно подняла глаза.
— Что ты сказала? — переспросила она.
— Я говорю: пусть Сергей мне зарплату платит. — Ольга налила себе чаю, спокойно, будто попросила передать сахар. — За готовку, за уборку, за стирку. За то, что я на восемь человек пироги пеку и шторы стираю. Домработнице платят. Кухарке платят. Я и то, и другое. Значит, и мне пусть платят.
— Оль, ты чего? — Сергей наконец поднял голову.
— Ничего. Я серьёзно.
— Это шутка такая? — Нина Павловна отложила вилку. — Ты в своём доме живёшь и ещё зарплату требуешь?
— В своём? — Ольга посмотрела на свекровь, и взгляд у неё был не злой, а внимательный, будто она впервые как следует разглядела эту женщину. — Нина Павловна, чей это дом?
— Как чей. Наш.
— Ваш и Виктора Степановича. По документам. Я справку из Росреестра могу заказать, там всё написано. Квартира оформлена на вас. Мы с Сергеем тут прописаны, да. Живём. Но дом — ваш.
— Оля, — начал было Виктор Степанович.
— Я просто уточняю. — Она отпила чай. — Потому что если я живу в чужом доме и веду в нём хозяйство с утра до вечера, то это называется работа. А за работу платят.
— Да как у тебя язык поворачивается, — сказала Нина Павловна, и щёки её пошли красными пятнами. — Мы тебя приняли. Мы тебе крышу дали. А ты нам счёт выставляешь?
— Я не выставляю. Я предлагаю оформить. — Ольга поставила чашку. — Есть же такая форма. Договор. Один человек ухаживает, содержит, готовит, убирает. Другой за это что-то отдаёт. Всё по-честному, всё по закону.
Сергей смотрел на неё так, будто впервые видел.
— Оль, пойдём поговорим, — сказал он и встал.
Они ушли в свою комнату — самую маленькую, ту, где раньше был кабинет Виктора Степановича, а теперь стояла их кровать и её единственный шкаф. Сергей закрыл дверь.
— Ты что творишь? — зашипел он. — При родителях. Про какую зарплату? Про какие документы?
— Про настоящие документы, Серёж, — сказала Ольга. Она села на край кровати, положила руки на колени. Руки были красные от воды. — Мы женаты семь лет. Семь лет я живу в этой квартире и обслуживаю твою семью. И всё это время мне говорят, что квартира будет наша. Что мама на тебя оформит. Помнишь, как говорили?
— Ну говорили.
— А теперь скажи мне честно. Оформила?
Сергей молчал.
— Оформила дарственную? — повторила Ольга. — Или хотя бы завещание написала, где ты наследник? Ты видел бумаги? Ты вообще спрашивал?
— Это неудобно спрашивать. Мать живая, а я про наследство.
— Неудобно. — Ольга усмехнулась, но без веселья. — А мне пироги на Маринину семью печь удобно? А пол за твоей мамой мыть, когда у неё «спина», удобно?
— Ты Марину не трогай.
— Я и не трогаю. Марина приезжает раз в месяц, привозит детей, три дня отдыхает, а потом уезжает. И знаешь, что твоя мама про неё говорит, когда та уедет? «Устала девочка, тяжело ей с двумя». А я тут семь лет без выходных, но я, видимо, не устаю.
Сергей сел рядом. Пружины кровати скрипнули.
— Оль, ну чего ты завелась именно сегодня.
— Я не завелась сегодня. Я семь лет молчала. А сегодня просто сказала вслух.
Он взял её за руку. Рука была холодная.
— Давай не будем ссориться. Мама старая, отец болеет. Ну потерпи. Всё равно ж всё нам достанется.
— Достанется, — повторила Ольга. — Ты уверен?
Он не ответил.
Марина приехала в субботу утром, шумная, в новой шубе, с двумя детьми и мужем, который сразу сел в кресло к телевизору. Дети побежали по квартире, стаскивая тапки, роняя игрушки. Нина Павловна расцвела. В доме и правда стало шумно, и этот шум ей нравился.
Ольга напекла пирогов — с капустой и с яблоком, как просили. Тесто она ставила с вечера, поднималась ночью его обмять. К обеду стол ломился. Марина ела, хвалила, между делом рассказывала про новую машину мужа, про то, как они летом собираются в Турцию, про то, что старший пошёл на плавание, а младшую отдали на танцы.
— А вы что же детей не заводите? — спросила Марина у Ольги, откусывая пирог. — Семь лет уже. Пора бы.
Ольга разливала чай. Она подняла глаза, посмотрела на золовку спокойно.
— Куда, Марин? — сказала она. — В маленькую комнату, где мы с Серёжей вдвоём еле помещаемся?
— Ну так это временно, — сказала Марина. — Вам же квартира достанется. Живите себе.
— Достанется, — сказала Ольга. — Мне все говорят, что достанется. А документы никто не показывает.
Марина на секунду замерла с пирогом в руке. Потом засмеялась — слишком легко.
— Ой, ну ты про документы. Это ж семья. У нас всё на доверии.
— На доверии, — кивнула Ольга и поставила перед ней чашку. — Пей чай, остынет.
— Ой, Оль, что-то ты сегодня колючая, — сказала Марина, но чашку взяла. — Устала, что ли?
— Устала, — согласилась Ольга. — С пяти утра тесто.
— Ну так а чего сама-то на восьмерых наготовила? Купили бы готового.
— Твоя мама готовое не ест. Говорит, магазинное — отрава.
Марина махнула рукой:
— Мама у нас с характером, это да. Но она ж от сердца. Она вон как тебя хвалит, когда ты не слышишь.
— Правда? — Ольга посмотрела на золовку. — И что говорит?
Марина запнулась, засмеялась:
— Ну… говорит, руки у тебя золотые.
— Золотые руки, — повторила Ольга. — Знаешь, Марин, за золотые руки в городе неплохо платят. Только не мне.
— Ты опять про деньги, — поморщилась Марина. — Что ты как не родная.
— А я и не родная, — спокойно сказала Ольга. — Я невестка. Это разные вещи, оказывается.
Вечером, когда Марина укладывала детей, а мужчины смотрели телевизор, Ольга вышла на кухню домыть посуду. Посуды было много — на восемь человек, в три захода. Она стояла у раковины, и горячая вода щипала потрескавшуюся кожу на костяшках.
Нина Павловна вошла тихо, в тапочках, встала рядом. Взяла полотенце, стала вытирать тарелки, которые Ольга ставила в сушилку. Так они постояли молча.
— Ты вот что, — сказала наконец свекровь, не глядя на невестку. — Ты при Марине больше про документы не заводи. Ни к чему это.
— Почему?
— Потому что незачем. — Нина Павловна вытерла тарелку, поставила в стопку. — Живёте — и живите. А как я решу с квартирой, это уж моё дело.
— Ваше, — согласилась Ольга. — Конечно, ваше. Я и не спорю.
— Вот и хорошо.
— Только вы мне тогда одну вещь скажите. — Ольга закрыла воду, повернулась к свекрови, вытирая руки о фартук. — Раз это ваше дело и вы уже решили — вы Марине завещали или Сергею?
Нина Павловна застыла с полотенцем в руках. Пятно на щеке вспыхнуло — то самое, февральское, красное.
— С чего ты взяла, что я что-то завещала?
— Оттуда, — спокойно сказала Ольга, — что вы месяц назад к нотариусу ездили. С Мариной. Я знаю, потому что вы просили меня в тот день дома посидеть, отца досмотреть, а сами уехали с утра нарядные. И вернулись поздно. И Марина в тот вечер была очень довольная.
— Ты за мной следишь?
— Нет. Я просто внимательная. — Ольга повесила фартук на крючок. — Работа такая — быть внимательной. Домработницы всё замечают.
Нина Павловна положила полотенце. Руки у неё чуть дрожали.
— Ничего я никому не завещала, — сказала она наконец. — Мы с Мариной по её делам ездили. У неё вопрос был по её собственной квартире.
— Хорошо, — сказала Ольга. — Значит, я ошиблась.
Она пошла к двери, но у порога обернулась.
— Только знаете что, Нина Павловна. Если и правда ничего не решено — то я тогда всерьёз про зарплату. Не для скандала. По-деловому. Я посчитала. Домработница в нашем городе берёт двадцать пять тысяч в месяц за уборку два раза в неделю. Кухарка — отдельно. Я работаю каждый день. Семь лет. Можете сами прикинуть, сколько это выходит.
— Да ты что себе позволяешь, — прошептала свекровь.
— Ничего лишнего. Я просто больше не хочу работать бесплатно за обещание, которого никто не собирается выполнять.
Она вышла. За спиной было слышно, как Нина Павловна тяжело опустилась на табурет.
Ночью Ольга не спала. Сергей дышал рядом ровно, отвернувшись к стене. Она лежала, смотрела в темноту, на которой мутным прямоугольником светилось окно, и думала — не зло, а как-то ясно и холодно, будто наконец протёрла запотевшее стекло.
Семь лет. Она вышла замуж в двадцать восемь, полная планов. Хотела работать, хотела учиться дальше — до свадьбы она уже начала документы собирать на заочное. А потом заболел свёкор, потом слегла на время свекровь, и как-то само собой вышло, что в доме нужен человек, который всё тянет. И этим человеком стала она. Сначала — временно. Потом — навсегда. И обещание квартиры, которое поначалу звучало как благодарность, постепенно превратилось в поводок.
Утром, пока все спали, Ольга села на кухне с чаем и открыла на телефоне сайт. Заказала выписку из ЕГРН на квартиру — обычную, справочную, любой человек может заказать по адресу. Пришла она через несколько часов, к обеду. Ольга открыла файл, когда все ушли гулять с детьми, и осталась в квартире одна.
Собственник был указан один: Нина Павловна. Единолично. Никаких обременений, никаких договоров, никаких отметок. Квартира как квартира. Пока — её.
Ольга долго сидела, глядя в экран. Значит, дарственной нет. И ренты нет. И договора никакого нет. Есть только квартира на имя свекрови и завещание, которое никто не видел, — если оно вообще есть. А завещание можно переписать в любой день. Хоть Сергею. Хоть Марине. Хоть коту.
Она закрыла телефон.
В понедельник, пока свекровь была на процедурах в поликлинике, а Виктор Степанович спал, Ольга выкроила час и вышла из дома — просто пройтись, впервые за долгое время без сумок и списков. По дороге она заглянула к Люде, подруге, которая жила в соседнем доме и работала как раз тем, кем Ольга себя в сердцах назвала за ужином, — приходящей домработницей по нескольким квартирам.
Люда налила ей растворимого кофе, поставила на стол вазочку с сушками.
— Ну рассказывай, — сказала она. — На тебе лица нет.
— Люд, а сколько ты берёшь? — спросила Ольга. — За квартиру.
— Смотря какая квартира. За двушку, генеральная с окнами — три тысячи. Обычная поддерживающая, раз в неделю — тысяча двести. А что, надумала?
— Не надумала. Считаю. — Ольга обхватила кружку ладонями. — Я вот думаю: я на своих сколько наработала за семь лет.
Люда усмехнулась, села напротив.
— На своих, Оль, никто не считает. В том и беда. Я по чужим прибираюсь — мне платят, я домой пришла, у меня выходной. А ты по своим — тебе никто копейки не даст, зато и выходных нет. Я тебе так скажу: чужим ты бы давно ушла, если б не платили. А своих терпишь.
— Терплю.
— И зря. — Люда отхлебнула кофе. — Я почему по чужим-то пошла? Свекровь у меня тоже была — не приведи господь. Всё «мы тебе квартиру». Пятнадцать лет «мы тебе квартиру». Померла — квартира деверю ушла, а мне шиш. Пятнадцать лет полы драила за обещание. — Она помолчала. — Так что ты, если чуешь неладное, — чуй. Женское чутьё в этих делах вернее любой бумажки.
— У меня теперь и бумажка есть, — сказала Ольга. — Выписку заказала. Квартира на свекрови. Одна.
Люда присвистнула.
— Ну вот. А тебе семь лет пели. Ты, Оль, хоть спасибо себе скажи, что рано спохватилась. Я-то дура была, до самых похорон верила.
Ольга допила кофе, встала.
— Спасибо, Люд. Мне пора, отец там один.
— Иди. И вот что. — Люда придержала её за рукав у двери. — Ты только не молчи больше. Молчаливых всегда объедают. Проверено.
Вечером Марина с семьёй уехала. В квартире снова стало тихо, только Виктор Степанович кашлял в своей комнате да капало из подтекающего крана, который Сергей всё обещал починить.
Ольга собрала со стола, перемыла посуду. Сергей сидел на диване, листал телефон.
— Серёж, — позвала она.
— М?
— Я тут выписку заказала. На квартиру.
Он поднял голову.
— Какую выписку?
— Из ЕГРН. Официальную. — Она села напротив, положила телефон на стол экраном вверх. — Хочешь посмотреть, кому принадлежит квартира, в которой мы живём?
— И кому?
— Твоей маме. Единолично. Никаких дарственных. Никаких завещаний в наших с тобой руках. Мы тут — прописанные жильцы. И всё.
Сергей взял телефон, посмотрел, вернул.
— Ну и что? Мама же не выгонит.
— Не выгонит, — согласилась Ольга. — Пока ты ей удобен. Пока я ей удобна. А как только перестанем быть удобны — что тогда?
— Оль, ты придумываешь.
— Я не придумываю. Я семь лет прожила рядом с этой женщиной и вижу, как она устроена. Марина ей внуков привозит и в глаза заглядывает. А мы с тобой ей суп варим и полы моем. Как думаешь, кого она в завещание впишет — того, кто радует, или того, кто обслуживает?
Сергей молчал. По телевизору кто-то смеялся.
— И что ты предлагаешь? — спросил он наконец.
— Я предлагаю поговорить с твоей мамой. По-взрослому. Не про наследство даже. Про нас. Про то, что мы семь лет живём без своего угла и без ясности. Пусть или оформляет что-то на тебя — хоть долю, хоть дарственную с правом её проживания, есть же законные способы, где она защищена, а ты собственник. Или пусть говорит прямо, что квартира пойдёт Марине, и мы тогда снимаем своё и строим свою жизнь. Мне тридцать пять, Серёж. Я больше не хочу жить в подвешенном состоянии.
— Она обидится.
— Пусть обидится. Обида проходит. А годы — нет.
Сергей встал, прошёлся по комнате. Остановился у окна.
— Легко тебе говорить, — сказал он глухо. — Это моя мать. Я не могу вот так прийти и потребовать.
— А я могу семь лет бесплатно на неё работать? — тихо спросила Ольга. — Это легко?
Он не ответил.
Разговор случился через неделю. Ольга ничего не устраивала специально — просто в один из вечеров, когда все сидели за столом, Нина Павловна снова завела про Марину: как той тяжело, как надо бы ей помочь, может, денег подкопить, у Сергея зарплата хорошая, а Марине с двумя детьми ой как непросто.
— Нина Павловна, — сказала Ольга, отложив ложку. — Можно я спрошу? Прямо.
— Спрашивай, — насторожилась свекровь.
— Квартира эта. Вы что с ней решили? Вы уже немолоды, и правильно, что думаете об этом заранее. Но мы с Сергеем тоже имеем право знать. Мы тут живём. Мы тут хозяйство ведём. Мы имеем право понимать, на что рассчитывать.
Виктор Степанович закашлялся. Сергей опустил глаза в тарелку.
— А чего это вдруг? — Нина Павловна выпрямилась. — Я ещё, слава богу, жива.
— Живы, и дай бог долго. Я не про это. Я про ясность. — Ольга говорила спокойно, не повышая голоса. — Если квартира пойдёт Сергею — оформите так, чтобы вы были защищены, а он был собственником. Юрист вам расскажет, как. Хоть дарение с сохранением вашего пожизненного проживания. Хоть завещание, заверенное у нотариуса. Если квартира пойдёт Марине — скажите честно. Мы обидимся, переживём и уедем на съём. Но семь лет в тумане — это уже слишком.
— Ишь ты, — сказала Нина Павловна, и голос её задрожал. — Она мою квартиру уже делит. Не рано ли? Может, я вас обоих в завещание не впишу. Может, я в приют для животных всё отпишу.
— Ваше право, — кивнула Ольга. — Полное ваше право. Тогда мы просто будем знать и жить свою жизнь.
— Серёжа! — Нина Павловна повернулась к сыну. — Ты слышишь, что твоя жена говорит? Ты будешь молчать?
Все посмотрели на Сергея. Он поднял голову. Ольга смотрела на него и понимала, что вот сейчас, в эту секунду, решается что-то важное — не про квартиру даже, а про них двоих.
Сергей открыл рот.
— Мам, — сказал он медленно. — А ведь Оля дело говорит.
Нина Павловна отшатнулась, будто её ударили.
— Она семь лет тебя обслуживает, — продолжал Сергей, и голос у него креп с каждым словом. — И меня. И отца. Без выходных. Без спасибо толком. Я это видел, но молчал, потому что мне так было удобно. А сейчас думаю — а ведь она права. Мы взрослые люди. Нам надо понимать, где мы живём и на что рассчитываем.
— Так вот ты как заговорил, — прошептала свекровь. — Стоило ей рот открыть.
— Не ей стоило. Мне давно стоило. — Сергей накрыл ладонью руку Ольги. — Мам, давай на выходных к юристу сходим. Все вместе. И решим спокойно. Или дарственную, или завещание, или ничего — но по-честному. Чтобы никому потом не было мучительно.
За столом повисла тишина. Виктор Степанович вдруг тихо сказал:
— А что. Правильно. Давно пора. — Он посмотрел на жену. — Нин, ребёнок дело говорит. Хватит темнить. Оформим по уму, чтоб потом не грызлись.
Нина Павловна сидела прямая, губы поджаты, глаза блестели. Она молчала долго. Потом встала, ушла в свою комнату и закрыла дверь.
Ольга и Сергей остались за столом. Ольга посмотрела на мужа — впервые за долгое время как на человека, а не как на ещё одного, кого нужно кормить.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— За что? Тебе спасибо. Что не побоялась вслух сказать. Я бы так и молчал.
Той ночью Ольга снова долго не спала, но иначе — не от тяжести, а от какого-то непривычного, робкого чувства, что земля под ногами вдруг стала чуть твёрже.
В воскресенье Нина Павловна не выходила к завтраку. Ольга отнесла ей чай в комнату, поставила на тумбочку. Свекровь лежала лицом к стене.
— Нина Павловна, чай.
— Поставь.
Ольга помедлила.
— Я вам зла не желаю, — сказала она. — Честное слово. Я просто устала жить, не понимая, зачем.
Свекровь не ответила. Ольга вышла.
К обеду Нина Павловна встала. Села за стол молча. И только когда все поели, сказала, глядя в окно, за которым медленно светлело февральское небо:
— К нотариусу поедем в среду. Я записалась. — Она помолчала. — И ты, Ольга, поедешь тоже.
— Зачем я? — удивилась Ольга.
Нина Павловна повернулась и посмотрела на невестку — долгим, непонятным взглядом, в котором было и раздражение, и что-то ещё, чему Ольга не находила названия.
— Затем, — сказала свекровь. — Есть разговор. При нотариусе. При всех.
И больше ничего не объяснила.
Три дня до среды тянулись странно. В доме было тихо и вежливо. Нина Павловна не заводила про Марину, не проверяла углы пальцем, не говорила, что соли много. Она вообще почти не говорила. Ольга готовила, убирала, стирала — по привычке, но теперь в каждом действии была какая-то новая ясность: она делала это, потому что решила делать, а не потому, что иначе нельзя.
Во вторник вечером Сергей нашёл её на кухне. Она сидела за столом с остывшим чаем и смотрела в окно.
— Ты чего не ложишься? — спросил он.
— Думаю.
— О чём?
— О том, что будет завтра. — Ольга повернулась к нему. — Серёж, а если она всё Марине оставит? Прямо при нотариусе скажет: Марине. Ты как?
Сергей сел напротив, помолчал.
— Знаешь, — сказал он наконец, — я сегодня весь день об этом думал. И понял странную вещь. Мне уже почти всё равно, кому квартира. Я испугался другого. Что мы с тобой семь лет прожили, а я тебя, оказывается, толком и не слышал. Ты за ужином сказала про зарплату — а я ведь чуть не заорал на тебя, при родителях. И только потом дошло, что ты не про деньги. Ты про то, что тебя не видят.
— Не видят, — тихо согласилась Ольга.
— Так вот. Квартиру пусть отдаёт кому хочет. Мы съём потянем, я подработку возьму. А тебя я терять не хочу. — Он накрыл её руку своей. — Пусть завтра будет что будет.
Ольга смотрела на него и молчала. За семь лет он впервые сказал ей то, чего она всё это время ждала.
В среду утром они собрались вчетвером — Нина Павловна, Виктор Степанович, Сергей и Ольга. Свекровь надела своё выходное платье, то самое, тёмно-синее, в котором ездила когда-то с Мариной. Ольга поймала себя на мысли, что не знает, что их ждёт за дверью нотариальной конторы. Дарственная Сергею? Завещание Марине? Или что-то, чего она и предположить не может?
В машине молчали. Сергей вёл, Ольга сидела рядом, на заднем сиденье — старики. За окном тянулся серый город, ещё зимний, но с той сыростью в воздухе, по которой уже угадывалась близкая весна.
У самой конторы, когда Сергей заглушил мотор, Нина Павловна вдруг положила руку Ольге на плечо. Впервые за семь лет.
— Ты, — сказала свекровь, и голос у неё был хриплый, — не думай, что я тебя не видела. Я всё видела. Просто… — Она осеклась. — Пойдём. Внутри скажу.
Ольга обернулась к ней. Хотела что-то спросить, но не успела: Нина Павловна уже открыла дверцу и, тяжело опираясь на палку, стала выбираться наружу.
Они вошли в подъезд. Поднялись на второй этаж. У двери с табличкой Нина Павловна остановилась, перевела дух, поправила платок на плечах. Посмотрела на сына, на мужа, на невестку.
— Ну, — сказала она. — С богом.
И взялась за ручку двери.
