— Валентина Сергеевна? Вы супруга Полякова Геннадия Викторовича?
— Да.
— Вам надо подъехать. Городская больница номер два, неврология.
— Он на вахте, — сказала Валентина.
— Он в неврологии, — терпеливо повторила трубка. — Острое нарушение мозгового кровообращения. Скорая привезла с улицы Заводской.
Валентина стояла за прилавком с коробкой «Кардиомагнила» в руке. Напротив ждала бабушка, которой она третью минуту объясняла, что дешёвого аналога нет и не будет.
— Доченька, ну что ты застыла-то?
— Тамара Ивановна! — крикнула Валентина в сторону подсобки. — Подмените. Я не знаю, на сколько.
Улица Заводская была в сорока минутах на автобусе. Вахта — в трёх тысячах километров.
В автобусе Валентина думала про хлеб. Что дома борщ, а хлеба нет, и надо было взять с утра. Больше ни о чём думать не получалось.
Двадцать шесть лет она жила по одному расписанию: месяц Гена дома, месяц на вахте. Соседки завидовали.
— Валь, ну ты счастливая. Месяц отдыхаешь от мужика, месяц радуешься.
— Привыкаешь, — пожимала плечами Валентина. — Первые годы плакала, потом ничего.
И правда ничего. Он приезжал зимой загорелый — «Валюш, у нас в бытовке солярий, чем ещё заняться» — привозил конфеты, банку морошки, очередной магнитик с оленем. Оленей на холодильнике набралось четырнадцать. Валентина протирала их по субботам тряпочкой.
Деньги были так себе. То есть привозил, конечно, но каждый раз с объяснением: то оборудование побили и с бригады вычли, то премию перенесли на следующий заезд.
— Валь, ну ты сама подумай, — говорила Тамара Ивановна, заведующая, женщина беспощадная в оценках. — Мой племянник вахтой ездит. У его жены машина и шуба. А ты в пальто десятый год.
— Оно хорошее. Полукашемир.
— Вот именно что полу. Ты бы спросила, куда деньги деваются.
— Спрашивала. Вычеты у них.
— Вычеты, — повторяла Тамара Ивановна и уходила в подсобку.
И ещё одно. Он никогда не разрешал себя провожать.
— Не надо, что ты как маленькая. Сам доеду.
За двадцать шесть лет она ни разу его не проводила.
Врач говорил, глядя в бумаги:
— Состояние тяжёлое, но стабильное. Правая сторона парализована, речи нет. Прогнозы делать рано. Гипертония была нелеченая?
— Он таблетки пил.
— Не пил он их.
Валентина просидела в коридоре три часа. Напротив висел плакат: «Улыбнись. Заговори. Подними руки». Этот плакат она сто раз видела в аптеке и сама объясняла по нему покупателям.
Позвонила дочери. Настя сказала, что приедет первым автобусом.
— Мам, а он же на вахте должен быть?
— Должен.
Обе помолчали.
Утром Валентина пришла к девяти с пакетом: пижама, тапки, вода, влажные салфетки. Медсестра Ольга Николаевна посмотрела на неё поверх очков.
— Вы к Полякову? Так к нему жена уже пришла. С сыном. Мальчик в холле, детей в палату нельзя.
Валентина стояла и пыталась понять, какое слово в этой фразе лишнее.
— Ольга Николаевна. Я жена.
Медсестра открыла рот. Закрыла. Посмотрела в журнал. Потом ещё раз в журнал.
— Так, — сказала она. — Так-так-так.
Из палаты вышла женщина. Лет сорока, тёмненькая, в приличном пальто, с точно таким же пакетом — пижама, тапки, вода. Увидела Валентину и остановилась.
И побелела.
— Вы же умерли, — сказала она.
— Простите?
— Вы умерли. От онкологии. Девять лет назад. — Женщина говорила ровно, как будто читала. — У меня ваша фотография есть, он показывал. Вы в синем платье, на фоне моря.
Валентина медленно поставила пакет на пол.
Синее платье она помнила. Анапа, лет двенадцать назад, ей тогда было сорок. Настя фотографировала на телефон. Гена сказал: «Валюш, хороший кадр, я себе поставлю».
— Людмила, — сказала женщина. — Люда.
— Валентина.
И обе одновременно посмотрели на дверь палаты, за которой лежал Геннадий Викторович Поляков, пятидесяти пяти лет, с парализованной правой стороной и без речи.
Сели в кафе напротив больницы. Мальчик, Тимофей, семи лет, надел наушники и уткнулся в телефон — мама попросила.
— Он у меня месяц дома, месяц на вахте, — сказала Люда.
— Что?
— Ну вахта. Север. Он же вахтовик.
Валентина взяла чашку и поставила обратно. Руки не держали.
— У меня тоже. Месяц дома, месяц на вахте.
Люда смотрела на неё долго. Сначала недоверчиво, потом как-то очень устало.
— То есть он от меня уезжал…
— …ко мне. А от меня к вам.
— Восемь лет.
— Двадцать шесть.
Люда засмеялась — коротко, нехорошо — и тут же прикрыла рот рукой, потому что рядом ребёнок.
— Простите. Я не над вами. Я просто… Я ему носки вязала. В дорогу. Он говорил, там минус сорок, а казённые колючие.
— Мои носки, — сказала Валентина. — Серые с полоской. Он говорил, ему на вахте выдали.
Люда достала телефон, полистала, повернула экран. Гена в куртке, обнимает её, за ними ёлка.
— Новый год, позапрошлый.
Валентина полезла в сумку. С первого раза в галерею не попала.
— А это наш. Тоже позапрошлый.
Тот же Гена. Та же куртка. Другая ёлка, другая женщина. Разница — четыре дня.
— Он у вас тридцать первого был? — спросила Валентина.
— Двадцать восьмого. Тридцать первого уехал, сказал — смена за двойную оплату.
— Двойная оплата, — повторила Валентина.
Дальше выяснилось то, что и должно было выясниться.
Никакого севера. Фирма по продаже стройматериалов в сорока минутах езды, снабженец, обычный график, обычная зарплата. Просто месяц он ночевал в одном городе, месяц в другом, а между городами — восемьдесят километров и одна электричка.
Магнитики с оленями продавались на заправке у трассы. Валентина потом нашла в кармане его куртки чек. Три штуки, двести сорок рублей.
Она сидела с этим чеком на кухне полчаса. Он же специально сворачивал. Выбирал. Вёз.
— Мам, ты чего? — спросила Настя.
— Ничего. Думаю, какой у твоего отца был порядок в голове.
— Мама.
— Что мама? Двадцать шесть лет, Настя. Ни разу телефон не забыл на столе. Ни разу чужого волоса на воротнике. Другой бы на второй год попался.
— Ты сейчас им восхищаешься, что ли?
— Я сейчас стараюсь не сойти с ума.
Настя села рядом и обняла её. Валентина заплакала первый раз за четыре дня. Плакала долго, некрасиво, с иканием, потом высморкалась и сказала:
— Хлеба нет. Сходи, а?
На работе Тамара Ивановна поставила перед ней чай и села напротив.
— Валь. Я тебе про вычеты когда ещё говорила.
— Говорила.
— И что?
— И ничего. Я тебе тогда ответила, что ты завидуешь.
Второй удар пришёл через две недели и был не про любовь.
Сначала письмо из банка. Потом ещё одно. Потом позвонила девушка с очень доброжелательным голосом.
— Валентина Сергеевна, у вас просрочка по кредитному договору. Вы созаёмщик.
— По какому договору?
— От октября позапрошлого года. Сумма один миллион восемьсот семьдесят тысяч, срок пять лет. Ежемесячный платёж сорок восемь тысяч четыреста.
Валентина села на табуретку в прихожей прямо в пальто.
— Я не брала кредитов.
— Вы подписывали лично. У нас ваша подпись и копия паспорта.
И тут она вспомнила. Октябрь, дождь, машина, он суёт папку: «Валюш, распишись, это по даче оформляем, я потом объясню, я опаздываю».
Она расписалась не читая. Потому что двадцать шесть лет.
Люда позвонила в тот же вечер.
— Валентина Сергеевна… Валентина. Мне из банка звонили.
— И вам?
— Я поручитель. Он сказал — для машины, чтобы процент ниже дали.
— А ещё что?
Помолчали.
— Ещё три микрозайма. Я в его вещах нашла. С процентами двести семнадцать тысяч.
— Господи. А деньги-то где?
Деньги искали месяц. Ни машины, ни доли в автосервисе, про которую он рассказывал Люде, ни ремонта, ни счёта. Позже нашлась переписка: он сидел вечерами в приложении, торговал чем-то на бирже. «Люсь, я почти отбил, ещё немного, не спрашивай пока».
— Понимаете, — сказала Люда по телефону, — он же не гулял. Он реально тянул две семьи и обеим врал, что всё нормально. Он, наверное, думал, что вытянет.
— Люда, а вам не приходило в голову, что ему просто нравилось врать? Некоторым нравится. Как другим рыбалка.
Первый раз они нормально поговорили в юридической консультации. Бесплатной, по записи. Сидели в коридоре на привинченных к полу стульях.
Валентина исподтишка её разглядывала. Молодая. Ну как молодая — сорок один, но рядом с Валентиной молодая. Маникюр аккуратный, руки в мелких порезах — парикмахер, ножницы. Пальто хорошее, но не новое.
«Она виновата, — думала Валентина. — Она разбила мою семью».
А потом думала: чем разбила. Она восемь лет считала себя женой вдовца. Она ему носки вязала.
— Вы, наверное, меня ненавидите, — сказала Люда, не поворачивая головы.
— Собираюсь. Пока не получается. Устала.
— Я тоже. У меня Тимка спрашивает, когда папа вернётся. А он лежачий.
— Скажите, что болеет.
— Так я и говорю. А он спрашивает, почему мы не ездим каждый день.
Юрист, мужчина лет тридцати с усталостью пятидесятилетнего, объяснил коротко:
— Ответственность солидарная. Банк вправе требовать всю сумму с любого из вас — хоть с обеих сразу, хоть с одной. Созаёмщик отвечает наравне с заёмщиком. Поручитель — в пределах договора поручительства, я его посмотрел, там полная ответственность, включая проценты и неустойку.
— А то, что он в таком состоянии?
— Инвалидность заёмщика от обязательства не освобождает. Страховки жизни и здоровья у него нет, я запрашивал. Единственное — тот, кто заплатит за должника, потом вправе взыскать с него в порядке регресса.
— То есть с человека без речи и без имущества, — уточнила Валентина.
— То есть да, — сказал юрист. — Юридически право есть. Фактически взыскивать не с чего.
Вышли на улицу. Постояли, подышали.
— Пополам, — сказала Люда.
— Что?
— Платим пополам. По двадцать четыре двести. Больше не вытяну, у меня ребёнок и мама с давлением. Но половину вытяну.
— Вы мне ничего не должны. Формально можете вообще не платить, пока банк за вас не взялся.
— Знаю.
— Тогда почему?
Люда посмотрела на неё и сказала фразу, которую Валентина потом вспоминала три года:
— Потому что если я не буду платить, я стану как он.
Настя восприняла это плохо.
— Мама, ты серьёзно? Ты будешь с ней общаться?
— Я буду с ней платить кредит.
— Она восемь лет была с моим отцом!
— Она восемь лет думала, что я в могиле, — сказала Валентина. — Настюш, я сначала тоже думала, что глаза ей выцарапаю. А потом посчитала. Она с меня снимает почти триста тысяч в год. Поссорюсь — буду платить одна.
— Как-то это расчётливо звучит.
— Зато честно.
Завели тетрадь. Обычную, в клетку, за восемнадцать рублей. Валентина расчертила: месяц, кто внёс, сколько, остаток основного долга.
Первая запись — март. Остаток: один миллион триста семьдесят девять тысяч.
— Как в бухгалтерии, — сказала Люда, увидев.
— Я двадцать один год считаю чужие таблетки по три копейки, — ответила Валентина.
Тимофей познакомился с Настей случайно. Люда привезла деньги, Настя как раз сидела у матери, а мальчику стало скучно в коридоре, и он зашёл в комнату.
Посмотрел на Настю. Настя посмотрела на него.
У них были одинаковые уши. Совершенно одинаковые, оттопыренные, отцовские.
— Ты правда моя сестра? — спросил Тимофей.
В комнате стало тихо.
Настя открыла рот, чтобы сказать что-нибудь взрослое — про «это сложно» и «мы потом поговорим». А сказала:
— Правда.
— А почему я тебя раньше не видел?
— Потому что взрослые всё запутали.
— Ясно, — сказал Тимофей. — А приставка у тебя есть?
Два часа из комнаты доносился визг. Валентина с Людой сидели на кухне и молчали.
— Он добрый очень, — сказала наконец Люда.
— Настя тоже была добрая. Сейчас злая.
— Пройдёт.
— Не знаю.
Прошло. Через полгода Настя сама позвонила Люде — спросить, что купить Тимке на день рождения. «Я всё-таки сестра, надо соответствовать».
Валентина вышла на полторы ставки и взяла две ночи в неделю в дежурной аптеке. Сдала гараж соседу под мастерскую, шесть тысяч. Отказалась от домашнего интернета, потом вернула, потому что без него невозможно оплачивать тот же кредит.
Люда стригла на дому по вечерам: сначала соседок, потом соседок соседок, потом весь подъезд. Тимка делал уроки под фен.
— Ты себя загонишь, — ворчала её мать.
— Мам, отстань.
— Не отстану. Ты за чужого мужика платишь.
— Он не чужой. Он Тимкин отец.
— Он подлец.
— Подлец, — соглашалась Люда. — Но подпись-то моя.
Хуже всего было объясняться с посторонними.
— Валечка, поехали в Абхазию, — звала соседка Нина. — Недорого, у меня знакомая там комнаты сдаёт.
— Не могу, Нин.
— Да чего ты не можешь? Одна живёшь, дочка пристроена, тебе пятьдесят два. Ты что, до пенсии в четырёх стенах просидишь?
— У меня кредит.
— Какой кредит?! Ты же ничего не покупала!
Вот на этом месте Валентина всегда замолкала. Потому что дальше надо было рассказывать, а после рассказа люди начинали смотреть специальным взглядом. Жалостливым. Его она переносила хуже, чем сам кредит.
— Ванную переделываю, — говорила она.
— А, ну это святое, — успокаивалась Нина.
Раз в месяц созванивались. Разговор был одинаковый и длился минуты три.
— Валентина, я внесла.
— Я тоже. Остаток миллион сто двадцать.
— Уже?
— Уже.
Иногда дольше. Например, когда Валентина в феврале поскользнулась у подъезда и сломала руку. Больничный, полставки, катастрофа.
Она позвонила Люде и начала объяснять, что в этом месяце не сможет, что надо просить реструктуризацию, что она всё вернёт.
— Уже внесено, — сказала Люда.
— Что внесено?
— Платёж. Целиком. Вчера.
— Люда, откуда у вас деньги?
— Свадебный сезон был. И два выпускных. Отдадите летом, не выдумывайте.
Валентина сидела с телефоном и гипсом и ревела. Не от руки.
Летом, после очередного платежа, Люда вдруг спросила:
— Валь, а вам его жалко?
— Иногда.
— И мне иногда. И я себя за это грызу.
— А вы не грызите. Жалость — она не про него, она про нас. Нас так учили: он больной, он один, надо приехать, надо суп сварить.
— Мама мне наоборот говорит. Не смей ездить, пусть сестра с ним нянчится.
— Мама у вас прямая.
— Мама у меня в шестьдесят восемь вахтёром работает. У неё иллюзий с девяносто четвёртого года не осталось.
Валентина налила ещё чаю.
— Знаете, что меня добивает? Я всё думаю: а был ли хоть один настоящий день. За двадцать шесть лет. Когда он не врал, а просто сидел вот тут и ел мой борщ.
— Наверное, был.
— Наверное. Только я теперь не знаю который.
Геннадия Викторовича перевели в реабилитацию, потом к сестре в другой город. Он частично восстановился: ходил с палочкой, говорил медленно, путал слова, но говорил.
Первый раз он позвонил через год.
— Валь. Валюша. Ты… как?
— Плачу твой кредит.
Пауза.
— Я не хотел, чтоб так.
— Знаю. Ты хотел, чтоб красиво.
— Валь. Ты приедешь?
— Нет.
— Совсем?
— Ген, — сказала она, — у меня даже обиды нормальной не получается. Обижаться можно на человека. А я не знаю, кто ты.
Он ещё что-то говорил. Она положила трубку и вымыла посуду.
Люде он тоже звонил. Она разговаривала подольше — из-за Тимки. Раз в несколько месяцев мальчика возили. Сначала Люда, потом стала возить Настя, обоих сразу.
— Мам, я к отцу поеду. Ты не злись.
— Не злюсь. Он тебе отец, это не отменяется.
— А ты правда не поедешь?
— Настя, я не гордая. Я просто не хочу. У меня времени меньше осталось, чем было.
Оленей с холодильника Валентина сняла на второй месяц. Не выбросила — сложила в коробку и убрала на антресоль. Настя полезла за ёлочными игрушками, нашла.
— Мам, а чего ты их не выкинула?
— Рука не поднялась.
Кредит закрыли в апреле.
Валентина внесла последний платёж утром, в аптеке, между покупателями, с телефона. Приложение подумало и написало: «Задолженность отсутствует».
Она смотрела на эту надпись минуты две. Потом набрала Люду.
— Всё.
— Как всё?
— Ноль. Сейчас скриншот пришлю.
В трубке помолчали, потом Люда сказала неожиданно тонким голосом:
— Валь, я клиентку крашу. Я не могу реветь, у меня краска на перчатках.
— Так не реви.
— Не получается.
Вечером Люда приехала с тортом из «Магнита», самым дурацким, с розочками. Тимка привёз рисунок, на котором были четыре человека и подпись «мы». Настя приехала с мужем.
Валентина достала тетрадь в клетку.
— Тридцать восемь записей. Три года и два месяца.
— Давайте сожжём, — предложила Настя.
— Не дам. Это документ.
— Мам, какой документ, всё выплачено!
— Такой. Я её внукам покажу.
— И что скажешь?
Валентина подумала.
— Скажу: читайте, что подписываете.
Через год Настя родила сына. Тимофею было одиннадцать, он стал дядей, страшно этим гордился и рассказывал в классе, а ему не верили.
— У меня племянник. Мне одиннадцать, а я дядя.
— Врёшь.
— Ничего не вру! У меня сестра взрослая!
На Новый год собрались у Валентины — у неё двушка и большой стол, доставшийся от свекрови. Люда привезла холодец, Настя — мужа, коляску и три пакета всего подряд, Тимка — приставку и требование, чтобы телевизор был его хотя бы час.
Люда резала хлеб и вдруг сказала:
— Валь. Я, кажется, замуж выхожу.
— Кажется или выходишь?
— Он позвал. Я думаю.
— Долго думаешь?
— Второй месяц.
— Проверьте его.
— Как?
— Скажите, что у вас вахта. Месяц дома, месяц на вахте. Посмотрите на лицо.
Обе смеялись долго, пока Настя не крикнула из комнаты: «Мам, вы чего там?»
— Ничего. Хлеб режем.
В половине первого зазвонил телефон. Незнакомый номер, но Валентина знала, чей: сестра Гены раз в год давала ему трубку.
Экран горел. Валентина посмотрела на него, вытерла руки о полотенце и передала телефон дочери.
Настя ушла в коридор. Вернулась через минуту, встала в дверях.
— Мам. Он спрашивает, ты подойдёшь?
Валентина поставила салатницу на стол и поправила вилки.
— Скажи, что у него внук родился. И что мы сели за стол.
Настя постояла и ушла обратно в коридор.
— Тимка, выключай приставку! — крикнула Люда. — Холодец стынет.
— Иду!
