Он ушёл к женщине из соседнего подъезда и забрал половину мебели. Но оставил Нине самое важное

В гостиной остался диван, торшер без абажура и четыре вмятины на ковре. Квадратные, глубокие, от шкафа, который простоял тут тридцать один год. Шкафа больше не было.

Нина Васильевна стояла в дверном проёме с пакетом из «Пятёрочки» и смотрела на эти вмятины. Молоко в пакете нагревалось. Она всё равно не двигалась.

Вчера здесь стояли два кресла, журнальный столик и этажерка с книгами. Сегодня от этажерки осталась только пыльная полоса на обоях. Длинная, светлая, как шрам после ожога, который наконец перестал болеть.

Она поставила пакет на пол, прямо в прихожей, и пошла на кухню. Чайник был на месте. Это почему-то обрадовало её так сильно, что она засмеялась. Потом остановилась, потому что смеяться в пустой квартире было немного жутко.

Геннадий забрал мебель во вторник.

Не всю. Половину. Свою половину, как он выразился, хотя за тридцать восемь лет брака они ни разу не делили, где чьё кресло. Он приехал с Лёшей, сыном от первого брака Лёши, который водил газель, и ещё каким-то парнем в оранжевой куртке. Парень курил на лестничной площадке и сбрасывал пепел в банку из-под «Балтики».

Нина Васильевна была на работе. Она работала два дня в неделю, вторник и четверг, в районной библиотеке. Не то чтобы ей нужны были деньги. Просто она любила запах книг и тишину читального зала, где никто не спрашивал, счастлива ли она.

Когда вернулась домой в половине шестого, дверь была не заперта. Просто прикрыта. Геннадий оставил ключ на тумбочке в прихожей. Тумбочку он тоже забрал, но ключ переложил на подоконник.

Рядом лежала записка. Обычный тетрадный листок, вырванный из середины. Почерк мелкий, кривой, знакомый до зубной боли.

«Нин, я забрал что договаривались. Телевизор оставил, он всё равно старый. Если что не так, позвони Лёше, он разберётся».

Она прочитала записку два раза. Потом перевернула. На обратной стороне были какие-то цифры, похожие на номер телефона, но зачёркнутые. Она положила листок обратно на подоконник, сняла ботинки и пошла в гостиную.

Вот тогда она увидела вмятины.

С Геннадием они прожили тридцать восемь лет. Не то чтобы хороших. Не то чтобы плохих. Просто тридцать восемь лет.

Она часто думала потом, что это, наверное, самое честное, что можно сказать о их браке. Не «любили друг друга, но жизнь развела». Не «он был тиран» или «она была святая». Просто два человека жили рядом, потому что жили рядом. Потому что квартира общая. Потому что дочка. Потому что возраст.

Она вышла за Геннадия в двадцать пять. Он работал на заводе, играл в шахматы по вечерам и носил усы, которые щекотали ей щёку, когда целовал. Усы ей нравились. Потом он сбрил усы, и ей показалось, что она вышла замуж за другого человека. Глупо, конечно. Но она запомнила именно это чувство.

Дочку назвали Ирой. Ира выросла, уехала в Калугу, родила двоих мальчиков, развелась, снова вышла замуж и звонила по воскресеньям. Иногда по субботам. Иногда забывала.

Нина Васильевна не обижалась. У неё хватало терпения.

Вот с терпением, кстати, была отдельная история. Терпение у Нины Васильевны было не добродетелью, а привычкой. Как мытьё посуды после ужина. Как проверка, выключен ли газ. Она терпела не потому, что верила в лучшее. Она терпела потому, что не знала, как иначе.

Геннадий уходил три раза.

В девяносто втором. Ире было тогда шесть, и Нина Васильевна стирала пелёнки, нет, не пелёнки уже, бельё, детские колготки с вишенками, и Геннадий сказал, что ему надо подумать. Ушёл на неделю. Вернулся с тортом. Она не спросила, о чём он думал.

В двухтысячном. Тогда было серьёзнее. Он собрал чемодан и переехал к Наташе, женщине с работы, которую Нина Васильевна видела один раз на новогоднем корпоративе. Наташа была моложе на двенадцать лет и носила красные серьги. Это единственное, что Нина Васильевна про неё запомнила. Красные серьги и смех, громкий, как будто человек смеётся в первый раз.

Геннадий вернулся через три месяца. Молча. Повесил куртку в шкаф, который ещё стоял в гостиной, и сел смотреть телевизор. Нина Васильевна сварила ему борщ. Красные серьги она больше никогда не упоминала.

В третий раз он ушёл сейчас. В шестьдесят шесть лет. К Вере Павловне из соседнего подъезда.

Вера Павловна была вдовой. Ей было пятьдесят девять, она красила волосы в каштановый цвет, носила длинные юбки и кормила голубей у подъезда каждое утро. Нина Васильевна знала её по лицу, но не по имени. Имя она узнала, когда Геннадий, помявшись в прихожей, сказал:

— Нин, я к Вере Павловне перехожу.

Она тогда варила рис. Рис сбежал. Белая пена полезла на плиту, и Нина Васильевна бросилась снимать кастрюлю, обожгла палец и сунула его под кран. Геннадий стоял сзади и ждал.

— Какой Вере Павловне?

— Из третьего подъезда. Ты её знаешь.

Она не знала. Вернее, знала лицо. Каштановые волосы. Голуби.

— С голубями которая?

— Ну… да.

Она выключила воду. Палец горел. Она посмотрела на него, потом на Геннадия. Он стоял в носках. Левый носок был с дыркой на большом пальце. Она столько раз говорила ему выбросить эти носки.

— Рис сгорел, — сказала она.

— Нин, ты слышала, что я…

— Слышала. Рис сгорел.

Она выбросила рис. Геннадий ушёл в комнату. Вечером они смотрели телевизор. Молча. Утром он собрал сумку.

Это было в апреле. Мебель он забрал в июне.

Между апрелем и июнем было два месяца странной, неловкой жизни. Геннадий заходил за вещами. Сначала часто, потом реже. Забирал рубашки, бритву, книги по шахматам, маленький приёмник, который всегда стоял на подоконнике в спальне. Приёмник он забыл и вернулся через два дня. Нина Васильевна молча открыла дверь.

Она не плакала. Ни разу. Это удивляло её саму. Ночью она лежала и ждала слёз, как ждут запаздывающий автобус, но автобус не приходил. Вместо слёз было другое чувство. Пустое, ровное, как те квадраты на ковре. Освободившееся место.

Ира позвонила в мае.

— Мам, как ты?

— Нормально.

— Мне папа звонил.

Пауза.

— Мам, ты чего молчишь?

— Думаю, что тебе ответить. Подожди.

Ира подождала. В трубке было слышно, как где-то кричат дети. Мальчишки Иры, Данька и Кирюша. Шесть и четыре.

— Он сказал, что вы… разъехались.

— Он переехал к женщине из соседнего подъезда.

— Мам…

— Которая голубей кормит. Ты её не знаешь.

— Мам, может, мне приехать?

— Зачем?

— Ну… побыть с тобой.

— Ир, мне шестьдесят три года. Я справлюсь.

Она сказала это уверенно. Даже слишком. Как будто отвечала не Ире, а себе.

Повесила трубку и пошла на кухню. Чайник, слава богу, был на месте.

А потом пришёл июнь. И мебель.

Вернее, мебель ушла.

Геннадий позвонил в понедельник, вечером. Она смотрела сериал, какой-то турецкий, где все красивые и все страдают. Она не любила эти сериалы, но привыкла к их ритму: крик, пауза, музыка, крупный план глаз. Это было почти медитативно.

— Нин, мне надо забрать кое-что из квартиры.

— Кое-что это что?

— Шкаф, кресла, столик… Этажерку.

— Шкаф? Он тридцать лет стоит.

— Он мой. Я его покупал.

Она хотела сказать, что он покупал шкаф на деньги, которые она откладывала три месяца, но промолчала. Не потому что терпение. Просто устала.

— Когда?

— Завтра днём. Я знаю, что ты на работе.

Она положила трубку. Турецкая героиня на экране плакала. Нина Васильевна выключила телевизор. Он был старый. Геннадий его не забрал.

Утром она ушла в библиотеку. Вернулась к пустой гостиной. Ключ на подоконнике. Записка. Вмятины.

Первую ночь без мебели Нина Васильевна спала плохо. Не от горя. От тишины. Шкаф скрипел по ночам. Старое дерево, перепады температуры, что-то внутри щёлкало и потрескивало, как будто шкаф разговаривал сам с собой. Она привыкла к этому скрипу за тридцать один год. Теперь скрип исчез, и тишина стала другой. Более пустой. Более честной.

Она лежала на диване, который Геннадий не забрал, потому что диван покупали вместе и он не стал спорить, и смотрела в потолок. На потолке было пятно от протечки, которую так и не починили. Оно было похоже на собаку. Или на Африку. Зависело от настроения.

Сегодня было похоже на собаку.

Она подумала о Вере Павловне. Интересно, у неё потолок чистый? Наверное, чистый. Вера Павловна выглядела как человек, у которого потолок чистый и кастрюли блестят.

Нина Васильевна перевернулась на бок. Подушка пахла стиральным порошком. Она купила новый порошок на прошлой неделе. Раньше всегда покупала «Тайд», потому что Геннадий привык. Теперь купила какой-то другой, с лавандой. Пах он странно. Но ей понравилось.

Она уснула в третьем часу.

В среду Нина Васильевна пошла в хозяйственный магазин. Она не знала зачем. Вернее, знала, но боялась сформулировать. Вместо этого она сказала себе, что ей нужны лампочки. Лампочка в прихожей действительно мигала.

Магазин назывался «Всё для дома». Вывеска была жёлтая, с облезающей буквой «В». Внутри пахло краской, резиной и немного кошачьим кормом, хотя кошачьего корма в хозяйственном магазине быть не должно.

Она взяла лампочки. Две штуки. Потом пошла вдоль полок. Шпингалеты, петли, замки, цепочки, ручки дверные. Замки висели на специальном стенде, один под другим, как медали. Маленькие, средние, большие. С ключами и без.

Она остановилась.

У Геннадия был ключ от квартиры. Он оставил его на подоконнике, но это ничего не значило. За тридцать восемь лет он мог сделать дубликат. Или два дубликата. Или три. Она не знала. Она никогда не считала его ключи.

Рядом стоял продавец. Молодой парень в синем фартуке. Ел бутерброд. Хлеб с сыром и огурцом.

— Вам помочь?

— Мне… лампочки. Я уже взяла.

Он кивнул и откусил бутерброд. Огурец выскользнул и упал на пол. Он посмотрел на огурец, потом на неё.

— А замки не смотрите?

— Смотрю.

— Вот этот хороший. Китайский, но нормальный. Три ключа в комплекте.

Она взяла замок. Тяжёлый, блестящий, холодный. Три ключа на кольце. Жёлтые, новенькие, с острыми зубчиками.

— А поставить кто может?

Парень дожевал бутерброд.

— У нас мастер есть. Палыч. Но он сейчас на вызове. Могу номер дать.

Он написал номер на чеке. Почерк был крупный, детский. Нина Васильевна положила чек в карман и вышла.

На улице было солнечно. Двадцать три градуса. Июнь.

Она позвонила Палычу только через три дня.

Всё это время замок лежал на кухонном столе. Она садилась завтракать, и замок лежал рядом, как молчаливый собеседник. Блестящий, новый, ни разу не повёрнутый.

Она поднимала его, крутила в руках, клала обратно. Один раз примерила к двери, просто приложила, чтобы посмотреть. Не подошёл, конечно. Старый замок был другого размера. Нужно было сверлить, менять планку, что-то подпиливать.

Она ничего не понимала в замках. За тридцать восемь лет в квартире всё чинил Геннадий. Или не чинил, что случалось чаще, но хотя бы говорил, что починит.

В четверг она пошла в библиотеку. Коллега Людмила, сорок семь лет, большие очки и привычка пить чай с молоком, спросила:

— Нин, ты чего бледная?

— Я всегда бледная.

— Ну да. Но сегодня как-то особенно.

Она расставляла книги по полкам. Детские. Серия про какого-то медведя. Обложки были весёлые, яркие. Медведь улыбался.

— Люд, ты когда-нибудь замок меняла?

— На двери?

— Ну не на шее же.

Людмила сняла очки и протёрла их полой кофты.

— После Димки меняла. Когда он съехал. А что?

— Просто спрашиваю.

— Нин.

— Что?

— Ты замок купила?

Молчание. Медведь на обложке улыбался.

— Купила.

— И правильно.

Людмила надела очки и вернулась к чаю. Больше ничего не сказала. Нина Васильевна расставила медведей по алфавиту и поняла, что Людмила была первым человеком, которому она рассказала о замке.

Палыч оказался маленьким сухим мужчиной лет семидесяти. Он пришёл в субботу утром, в девять, хотя договаривались на десять. Нина Васильевна открыла в халате. Палыч не смутился.

— Замок менять?

— Да.

— Покажите дверь.

Он осмотрел дверь, потрогал старый замок, покачал головой.

— Тут сверлить надо. У вас дрель есть?

— Нет.

— Ладно, у меня есть.

Он принёс из машины ящик с инструментами. Ящик был деревянный, старый, облезлый. На крышке кто-то выжег букву «П».

Нина Васильевна стояла в прихожей и смотрела, как он работает. Палыч снял старый замок. Тот, который знал руку Геннадия тридцать восемь лет. Положил его на пол. Металлическая планка отсвечивала тусклым жёлтым.

— Выбрасывать? — спросил Палыч.

Она не ответила сразу.

— Оставьте. Я потом решу.

Он пожал плечами. Начал сверлить. Дрель визжала, как маленькое злое животное. Из двери сыпалась стружка.

Нина Васильевна ушла на кухню. Поставила чайник. Посмотрела на стол, где три дня лежал замок. Теперь стол был пуст. Замок переехал к двери.

Она достала из шкафчика две чашки. Потом убрала одну. Потом поставила обратно. Палычу тоже надо будет предложить чай. Она так привыкла ставить две чашки, что вторая чашка казалась ей естественной. Не для Геннадия. Для любого человека, который рядом.

— Хозяйка! — крикнул Палыч из прихожей. — Готово. Проверьте.

Она вышла. Дверь выглядела почти так же, как раньше. Только замок другой. Блестящий, новый. Палыч протянул ей три ключа.

— Вот. Попробуйте.

Она вставила ключ. Повернула. Щелчок. Чистый, короткий, незнакомый.

Она повернула ещё раз. Открыла. Закрыла. Открыла.

— Нормально работает? — спросил Палыч.

— Нормально.

— Тогда с вас тысяча двести. Если без чека.

Она заплатила. Предложила чай. Палыч выпил стоя, быстро, обжигаясь, как человек, у которого ещё шесть вызовов. Поблагодарил и ушёл.

Нина Васильевна закрыла дверь. Новым замком. Повернула ключ два раза. Щёлк. Щёлк.

Потом прислонилась спиной к двери и простояла так минуты две. Или пять. Она не считала.

Геннадий позвонил в воскресенье.

— Нин, мне надо заехать. Я забыл коробку в кладовке.

— Какую коробку?

— С инструментами. Там дрель, отвёртки…

Дрель. Которой у неё не было, когда Палыч спросил.

— Приезжай. Когда?

— Через час.

Он приехал через полтора. Позвонил в дверь. Не открыл своим ключом, потому что ключа у него больше не было. Хотя он этого ещё не знал.

Она открыла.

Геннадий стоял на пороге в новой рубашке. Клетчатая, синяя. Она никогда не видела эту рубашку. Вера Павловна купила, наверное.

— Привет.

— Привет. Проходи.

Он вошёл. Привычно наклонился, чтобы снять ботинки. Потом вспомнил, что тумбочки для обуви нет. Её он тоже забрал. Поставил ботинки на голый пол.

— Ты замок поменяла, — сказал он. Не спросил. Сказал.

— Да.

— Зачем?

Она посмотрела на него. Рубашка клетчатая, носки целые, лицо чуть загорелое. Он выглядел отдохнувшим. Как человек, которому хорошо.

— Старый сломался, — сказала она.

Он кивнул. Прошёл в кладовку. Достал коробку. Тяжёлую, картонную, перемотанную скотчем. Понёс к двери.

В дверях остановился.

— Нин.

— Что?

— Тебе… нормально тут одной?

Она подумала. Посмотрела на вмятины в гостиной, которые были видны из прихожей. На торшер без абажура. На пустую стену, где раньше висела полка с его шахматными часами.

— Нормально.

— Если что, звони Ире. Или мне. Ну, то есть…

Он не договорил. Поправил коробку в руках.

— Ладно, я пойду.

— Иди.

Он вышел. Она закрыла дверь. Щёлк. Щёлк. Два поворота.

Из-за двери было слышно, как он ждёт лифт. Лифт в их доме ехал медленно. Он всегда ехал медленно. Геннадий когда-то жаловался на это каждый вечер.

Лифт приехал. Двери открылись. Закрылись. Тишина.

Нина Васильевна стояла в прихожей. Три новых ключа лежали на подоконнике. Там, где раньше лежал его ключ.

Она не рассказала ему, что замок она поменяла не потому что сломался.

И не потому что боялась. Бояться Геннадия было невозможно. Он не был страшным человеком. Он был никаким. Тридцать восемь лет он был рядом, и рядом с ним она была тоже никакой. Не злой, не весёлой, не грустной. Просто женой. Функцией. Борщ, рубашки, телевизор, молчание.

Она поменяла замок, потому что впервые в жизни хотела, чтобы дверь открывалась только её рукой.

Это было странное, новое чувство. Ей шестьдесят три года, и она впервые в жизни решала, кто войдёт в её квартиру. Не «их квартиру». Её.

Квартира была оформлена на обоих. Этот вопрос ещё предстояло решать. Ира уже говорила что-то про юриста, какого-то знакомого мужа, нет, второго мужа, в Калуге. Нина Васильевна кивала и записывала телефон на салфетке, но салфетка потом куда-то делась. Может, выбросила с мусором. Может, лежит в кармане зимней куртки.

Всё это предстояло. Документы, разговоры, подписи, деление того, что делить не хотелось. Но это потом.

Сейчас она сидела на кухне. Пила чай из чашки с отколотым краем. Чашка была старая, ещё советская, с синими цветами. Геннадий её не забрал, потому что она была некрасивая. А Нина Васильевна любила её именно за это.

Телефон зазвонил. Ира.

— Мам, я нашла юриста. Записывай.

— Подожди, дай ручку найду.

Она встала, открыла ящик. Ручки не было. Был карандаш, огрызок, с обгрызенным ластиком. Ирин, наверное. Из детства.

— Диктуй.

Ира продиктовала. Нина Васильевна записала на обороте Геннадиевой записки. Той самой, из вторника. — Нин, я забрал что договаривались.

Номер юриста она написала поверх его слов. Цифры легли прямо на «договаривались».

— Мам, позвони ему на неделе. Он нормальный, не дорогой. Поможет разобраться с квартирой.

— Хорошо.

— Мам.

— Что?

— Ты как?

Нина Васильевна посмотрела в окно. Во дворе женщина кормила голубей. Не Вера Павловна. Другая женщина, в зелёной куртке. Голуби были одинаковые.

— Я замок поменяла, — сказала она.

Пауза.

— Мам, ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Ты сама? Одна?

— Нет, мастер приходил. Палыч.

Ира засмеялась. Потом замолчала.

— Мам, я горжусь тобой.

— Ой, перестань. Это просто замок.

Но это был не просто замок. Обе это знали.

Юристу она позвонила в среду. Не потому что собралась с силами. Просто в среду шёл дождь, и в библиотеке было пусто, и Людмила ушла раньше, и Нина Васильевна осталась одна в читальном зале, где пахло книгами и старыми батареями, и подумала: если не сейчас, то когда.

Юрист оказался женщиной. Молодой, лет тридцати пяти. Голос деловой, но не холодный.

— Здравствуйте, меня зовут Анна Сергеевна. Вы от Ирины?

— Да. Я её мама.

— Расскажите ситуацию.

Нина Васильевна рассказала. Коротко, без подробностей. Муж ушёл. Квартира общая. Приватизирована на двоих. Мебель он забрал частично. Развод не оформлен.

— Вы хотите оформить развод?

Пауза.

— Я не знаю.

— Это нормально. Не обязательно решать сейчас. Давайте я объясню, что можно сделать.

Анна Сергеевна говорила понятно. Не как в кино, где юристы произносят длинные фразы с умным лицом. Она говорила просто. Квартира приватизирована на двоих, доли равные. Если развод, квартира делится. Можно договориться. Можно через суд. Суд долго, дорого, нервно.

— Нина Васильевна, он себя как ведёт? Не угрожает? Не давит?

— Нет. Он просто… ушёл. Живёт в другом месте.

— Ключи отдал?

— Оставил один. Я замок поменяла.

Молчание в трубке. Потом Анна Сергеевна сказала:

— Хорошо.

Просто — хорошо. Без оценки, без комментария. Нина Васильевна почему-то обрадовалась этому — хорошо.

— Давайте встретимся на неделе. Привезите документы на квартиру. Если найдёте. Свидетельство о браке тоже.

— Я найду.

Она повесила трубку. Посмотрела на салфетку, на которой был записан номер. Нет, на записку Геннадия, на которой теперь жил номер юриста.

На обратной стороне, где Геннадий написал — если что не так, позвони Лёше, она дописала: «найти свидетельство о браке. Оно в шкафу. Нет, шкафа нет. В комоде? В чемодане на антресоли».

Вечером она полезла на антресоль. Чемодан был тяжёлый, старый, с ржавыми защёлками. Одна защёлка не открывалась. Нина Васильевна ковыряла её ножом десять минут, порезала палец, нашла пластырь, заклеила палец, ковырнула ещё раз. Защёлка сдалась.

Внутри лежали документы. Много. Свидетельство о рождении Иры. Старые квитанции. Страховой полис, просроченный на восемь лет. Фотография со свадьбы: она в белом, он в костюме, оба смеются. Она не помнила, чтобы они смеялись. Но на фотографии смеялись.

Свидетельство о браке было на самом дне. В прозрачной папке. Папка пожелтела и немного слиплась. Нина Васильевна вытащила документ, подержала на свету.

«Гражданин Селиванов Геннадий Борисович и гражданка Полякова Нина Васильевна». Дата. Печать. Подпись.

Она вспомнила, как расписывались. ЗАГС на Краснопресненской. Платье не белое, а кремовое, потому что белое стоило дороже. Мать пришла с астрами. Отец опоздал и стоял в коридоре, мял кепку.

Тридцать восемь лет назад.

Она положила свидетельство на стол. Рядом с чашкой. Чашка с синими цветами, в которой ещё оставался чай.

К юристу она поехала в пятницу. Собрала документы в пакет. Обычный пакет из «Пятёрочки», с логотипом. Другого не было.

Анна Сергеевна принимала в маленьком офисе на втором этаже жилого дома. Лестница пахла кошками. Дверь была обычная, квартирная, с глазком. На глазке наклейка: «Юридическая консультация. Вход без звонка».

Нина Васильевна вошла. Кабинет был маленький. Стол, два стула, принтер, цветок на подоконнике. Кактус. Пыльный.

Анна Сергеевна была невысокая, тёмноволосая, в очках. На столе рядом с папками стояла кружка с надписью «Лучший юрист». Буква «ю» была почти стёрта.

— Здравствуйте. Присаживайтесь. Документы привезли?

Нина Васильевна поставила пакет на стол. Анна Сергеевна заглянула внутрь, вытащила папку, раскрыла.

— Так. Свидетельство есть. Приватизация… это копия?

— Оригинал у Геннадия. Был у Геннадия. Я не знаю, где сейчас.

— Ничего, закажем выписку.

Она записывала что-то в блокнот. Почерк мелкий, ровный. На блокноте был след от чашки, круглый, коричневый.

— Нина Васильевна, скажите. Вы хотите сохранить квартиру за собой?

— Хочу.

— Всю?

— Это мой дом. Я там сорок лет живу. Ну, тридцать восемь. С тех пор как переехали.

Анна Сергеевна сняла очки. Потёрла переносицу.

— Понимаю. Но доля его. Это факт. Можно выкупить. Можно договориться. Можно разменять. Вариантов несколько.

— Денег у меня нет.

— Сколько нет?

Нина Васильевна улыбнулась. Впервые за разговор.

— Совсем нет. Пенсия и библиотека. Двадцать три тысячи вместе.

Анна Сергеевна кивнула. Написала что-то в блокноте. Нина Васильевна не видела, что именно, но заметила, что юристка подчеркнула одну строчку дважды.

— Давайте я выясню, что он хочет. Может, ему не нужна эта квартира. Может, его устроит компенсация. Или он просто хочет, чтобы его оставили в покое.

— Он хочет, чтобы его оставили в покое. Он всегда этого хотел.

Анна Сергеевна подняла глаза.

— Это хорошая позиция для переговоров.

Она это сказала почти весело. Нина Васильевна удивилась. Юристы в её представлении были серьёзными людьми. Анна Сергеевна была серьёзная, но по-другому. Как человек, который видел много чужих бед и научился не тонуть в них.

— Я позвоню вам на следующей неделе, — сказала Анна Сергеевна. — И ещё. Вы мне номер его оставьте. Или адрес. Я сама с ним свяжусь.

Нина Васильевна достала из кармана записку. Ту самую. Перевернула. Нашла зачёркнутый номер.

— Вот. Это его, кажется. Или Лёши. Не помню.

— Разберёмся.

Анна Сергеевна аккуратно переписала номер. Записку вернула.

Нина Васильевна убрала её обратно в карман. Помятую, исписанную с обеих сторон. Его слова с одной стороны. Номер юриста с другой.

Прошла неделя. Потом ещё одна.

Нина Васильевна привыкала к пустой квартире. Это оказалось проще, чем она думала. Гостиная без мебели стала больше. Свет из окна доходил до дальней стены, куда раньше не добирался из-за шкафа. На полу квадраты от вмятин постепенно расправлялись. Ковёр распрямлялся.

Она не покупала новую мебель. Пока не покупала. Деньги были нужны на юриста. Но ей нравилась эта пустота. В ней можно было ходить босиком, не спотыкаясь о ножки кресел. В ней можно было делать зарядку. Она не делала зарядку тридцать лет, а тут вдруг начала. Не потому что решила заняться здоровьем. Просто было место.

В библиотеке она заказала три книги по межбиблиотечному абонементу. Детективы, которые Геннадий считал ерундой. «Женское чтиво», говорил он. Теперь она читала их вечерами на диване. Вслух, иногда. Просто чтобы в квартире был голос.

Людмила с работы стала заходить по четвергам. Приносила печенье. Они пили чай, и Людмила рассказывала про свою кошку, которая опять порвала занавеску. Нина Васильевна слушала и думала, что надо бы тоже завести кошку. Или собаку. Маленькую, спокойную.

Она пока не завела.

Анна Сергеевна позвонила через две с половиной недели.

— Нина Васильевна, я поговорила с вашим мужем.

— И?

— Он готов отказаться от доли. Но хочет компенсацию.

— Сколько?

Анна Сергеевна назвала цифру. Нина Васильевна села на диван. Ноги стали мягкими.

— У меня нет таких денег.

— Знаю. Но можно обсудить рассрочку. Или другой вариант. Он не агрессивный. Просто хочет закрыть вопрос.

— А если не платить?

— Тогда суд. И суд разделит квартиру. Формально. Вы останетесь собственниками в равных долях.

Нина Васильевна молчала. В окно светило солнце. Голуби ходили по карнизу.

— Нина Васильевна, есть ещё один момент.

— Какой?

— Ваша дочь. Ирина. Она может помочь. Выкупить его долю и оформить на себя. Или на вас. Это законный вариант.

— Я не хочу просить Иру.

— Это не — просить. Это семейное решение.

— Я понимаю. Но не хочу.

Анна Сергеевна помолчала.

— Хорошо. Давайте так. Я предложу ему рассрочку. Небольшие суммы. С пенсии и зарплаты. Это долго, но это возможно. Если он согласится.

— А если не согласится?

— Тогда будем думать дальше.

Она повесила трубку. Посмотрела на телефон. Потом на стену, где раньше висели часы. Часы Геннадий тоже забрал.

Она посидела минуту без часов и без мысли. Потом встала, вскипятила чайник. Налила чай в чашку с синими цветами.

Чай был горячий. Она дула на него и думала, что тридцать восемь лет она пила чай и ни разу не выбирала, какой чайник купить, какие чашки поставить на полку, какую лампу повесить в прихожей. Всё решал Геннадий. Или никто. Просто было так, как было.

Теперь было иначе.

Ира позвонила в субботу. Голос тревожный.

— Мам, мне юрист рассказала. Про деньги. Мам, давай я помогу.

— Ир, не надо.

— Мам, у меня есть. У Кости есть. Ну, не все, но часть точно.

— Ир.

— Мам, это не подачка. Это же наша квартира. Я там выросла. Данька с Кирюшей летом к тебе приезжают, куда им ехать, если…

— Ира, подожди.

Она подождала.

— Дай мне время. Я сама разберусь.

— Мам, тебе шестьдесят три года.

— Я знаю, сколько мне лет.

Молчание. В трубке снова мальчишки. Что-то упало. Кто-то захныкал.

— Мам, я не хочу, чтобы ты одна с этим.

— Я не одна. У меня юрист. И замок новый.

Ира засмеялась. Тихо, с носовым всхлипом.

— Ладно. Но я позвоню через неделю. И ты мне всё расскажешь. Договорились?

— Договорились.

Геннадий согласился на рассрочку.

Анна Сергеевна позвонила в четверг, коротко, по-деловому.

— Он согласен. Двенадцать тысяч в месяц. Два года. Оформим соглашение.

Двенадцать тысяч. Это была половина её дохода. Нина Васильевна прикинула: пенсия, библиотека, минус двенадцать, остаётся одиннадцать. Коммуналка. Еда. Лекарства. Телефон.

Тесно. Но возможно.

— Хорошо.

— Нина Васильевна, вы уверены? Дочь предлагала помочь.

— Уверена.

Она не была уверена. Но сказала — уверена, потому что хотела быть уверена. Разница небольшая, но существенная.

Соглашение подписали в следующий вторник. В том же кабинете, с кактусом и кружкой «Лучший юрист». Геннадий пришёл в той же клетчатой рубашке. Пахнул другими духами. Не своими. Сладкими, цветочными. Вера Павловна, наверное.

Он подписал молча. Она тоже. Анна Сергеевна заверила. Нина Васильевна получила свой экземпляр.

У выхода Геннадий остановился.

— Нин.

Она обернулась.

— Ты это… хорошо выглядишь.

Она не ответила. Не потому что обиделась. Просто не нашлась. Тридцать восемь лет он не говорил ей, что она хорошо выглядит. Сейчас, на лестнице чужого дома, после подписания бумаг о разделе квартиры, он сказал.

Она вышла на улицу. Июль. Тридцать градусов. В пакете из «Пятёрочки» лежал документ, который делал квартиру её. Постепенно. По двенадцать тысяч в месяц. Два года.

Она села на лавочку у подъезда. Достала телефон. Позвонила Ире.

— Подписали.

— Мам! Ну и как?

Нина Васильевна посмотрела на небо. Голубое, без облаков. Голубь сидел на проводе и смотрел на неё одним глазом.

— Нормально, — сказала она.

И это было правдой.

Вечером она сидела на кухне. Чашка с синими цветами. Чай с лавандовым порошком. За окном темнело. В гостиной было пусто, светло и тихо.

Она встала, прошла в прихожую. Потрогала замок. Новый, блестящий. Немного поцарапанный уже. Палыч, когда ставил, чуть задел отвёрткой.

Три ключа лежали на подоконнике. Один она носила с собой. Второй отдаст Ире, когда та приедет летом с мальчишками. Третий останется запасным.

Она повернула замок. Щёлк. Открыла дверь. На лестничной площадке горела лампочка. Тусклая, жёлтая. Коврик у соседей сдвинут.

Нина Васильевна постояла секунду. Закрыла дверь. Щёлк. Щёлк.

Вернулась на кухню. Допила чай. Вымыла чашку. Поставила на сушилку.