— Ваша двушка по рынку идёт четыре двести. Я проверяла.
Вера Аркадьевна отодвинула ногой ведро, чтобы невестка не опрокинула его кроссовкой. Кроссовки Инна не сняла. В руке у неё была рулетка, под мышкой — пластиковая папка на кнопке.
Рязань, Дашково-Песочня, третий этаж, панель, конец июня. Сорок семь метров, за которые Вера Аркадьевна платила одиннадцать лет.
— Здравствуй, Инна.
— Здравствуйте. Тём, заходи, не стой в подъезде.
Артём вошёл, поцеловал мать в щёку и сразу отвернулся к обувной полке.
На кухне Инна разложила бумаги веером. Не кричала. Она вообще никогда не повышала голос — говорила ровно, как в банке за стеклом.
— Смотрите. Ваши четыре двести. Мамина двушка на Гагарина — три семьсот, там сорок три метра, но район лучше. Итого семь девятьсот. Трёшка в Кальном, шестьдесят восемь метров, кирпич, второй этаж — семь двести. Остаётся семьсот на ремонт. Мирону — своя комната, вам — своя, нам — своя. Всё, вопрос жилья в семье закрыт.
— На кого оформляем?
— На маму.
Вера Аркадьевна поставила на стол сахарницу, хотя её никто не просил.
— Почему на Розу Тимофеевну?
— На Артёма нельзя, у него приставы висят по кредитке, сорок одна тысяча долга, они любую собственность арестуют. На меня нельзя, я ИП, у меня риски по расчётному счёту. Мама — пенсионерка, у неё чисто.
— А я? Я не пенсионерка, у меня стаж и белая зарплата. Оформляйте на меня, я вас всех пропишу.
Инна не изменилась в лице.
— Мама на такое не пойдёт. Она вас второй год знает, простите.
— Я её тоже второй год знаю. И тоже не пойду.
— Вера Аркадьевна, вас никто не выселяет. Вас прописывают. Прописка — это по закону, вас никто оттуда не выкинет.
— Прописка — это не собственность. Собственник продаёт квартиру, а нового собственника суд выписывает прописанных за месяц. Я это в паспортном столе не вчера узнала.
— Мам, ну ты как будто нас за жуликов держишь, — сказал Артём в раковину.
Двушку она взяла в две тысячи тринадцатом. Два миллиона сто, первый взнос триста — всё, что осталось от материных похорон и трёх лет без отпуска. Ипотека под двенадцать с половиной, платёж двадцать две четыреста. Сто тридцать два платежа. Досрочно закрыла в феврале двадцать четвёртого, вышла из банка, села на скамейку у входа и просидела двадцать минут.
Она товаровед в продуктовой сети и одиннадцать лет брала субботы. В субботу платили в полтора раза.
Артёму тогда было семнадцать, он спал в большой комнате, она — в маленькой, на диване с продавленной серединой. Диван до сих пор стоит.
Через четыре дня Инна приехала с риелтором. Не позвонив.
— Света, это Вера Аркадьевна. Вера Аркадьевна, это Света, она сделает фото и повесит объявление, чтобы к августу были просмотры.
Света была в бахилах, с телефоном на палке.
— Хозяйка — вы? — уточнила Света.
— Хозяйка — я. Объявление вешать не будем.
Света посмотрела на Инну. Инна на Веру Аркадьевну.
— Мы же обсуждали.
— Мы разговаривали. Обсуждают, когда обе стороны говорят. А ты приехала с готовыми цифрами и рулеткой.
— Хорошо. Значит, обсудим ещё раз. Света, извини, я тебе позвоню.
Света ушла. Инна осталась в прихожей и мерила коридор. Записала в папку: два двадцать на метр пятнадцать.
— Зачем ты меришь мой коридор?
— Чтобы понимать, что мы продаём.
Розу Тимофеевну она услышала первый раз не в лицо, а из телефона.
У сватьи левое ухо не слышит с девяносто восьмого года, она сама всем рассказывает — отит запустила, лечиться было не на что. Поэтому Инна всегда говорила с матерью по громкой, положив телефон на стол. И в тот раз положила, на её кухне, рядом с сахарницей.
— Инусик, риелтор что говорит? — гремело из телефона.
— Говорит, до сентября цена стоит.
— Так надо до сентября и провернуть. А то она передумает.
— Мам, я на громкой.
Пауза была короткая, полсекунды.
— Деточка, я вам плохого не скажу! — уже другим голосом, сладким. — Вера Аркадьевна, вы слышите? Вы у нас как своя будете, у меня самая светлая комната ваша!
— Слышу, Роза Тимофеевна. И про сентябрь слышу.
Юбилей у Розы Тимофеевны был двенадцатого июля, шестьдесят пять. Стол накрыли в её двушке на Гагарина, сдвинули два стола, гостей было четырнадцать: соседки по подъезду, сёстры, младшая дочь Алиса с мужем Дмитрием, плиточником.
Роза Тимофеевна вышла в атласной блузке цвета топлёного молока и с брошью — жук с зелёными стекляшками, размером с детскую ладонь. Жука она поправляла каждые пять минут.
— Деточки мои, ну садитесь плотнее, мы же не с улицы!
Про квартиру заговорили на втором часу. Не Вера Аркадьевна.
— А мы объединяемся, — объявила Роза Тимофеевна соседкам. — Дети настояли. Внуку нужна комната, а мне уход, я же не вечная. Вера Аркадьевна тоже с нами, правда, Вера Аркадьевна?
Четырнадцать голов повернулись.
— Я пока ничего не решила.
— Что значит — не решила? — Инна отложила приборы. Голос ровный, будто зачитывает накладную. — Вера Аркадьевна, вы одна. Сорок семь метров, две комнаты, лоджия. Ваш внук спит в проходной комнате на съёмной, за которую мы отдаём двадцать шесть тысяч в месяц. Одной на сорока семи метрах — это уже не жильё, это жадность.
Кто-то из соседок охнул с удовольствием.
— Инночка права, — вступила сватья. — Вы поймите, деточка, вас же не грабят. Вас в семью берут. И я всё у нотариуса оформлю, завещание, чтобы никаких обид. Мне чужого не надо, у меня Инусик одна такая.
— Завещание переписывается в любой день, — сказала Вера Аркадьевна. — И вам про это даже не сообщат. Нотариус не обязан.
— Ну знаете! — Роза Тимофеевна прижала жука к блузке. — Это вы меня в чём подозреваете при людях?
— Мам, — сказал Артём. — Не надо, ладно?
Он сказал это матери. Не жене, не сватье. Матери.
Дмитрий, муж Алисы, встал, взял свою тарелку и ушёл с ней на балкон. Ел там стоя. Алиса сидела и разглядывала скатерть.
Дальше пошла бухгалтерия.
— Вы вообще нам когда-нибудь помогали? — Инна говорила негромко, при всех, но именно негромко, отчего слышно было ещё лучше. — Мы восемь лет вместе. Коляску покупали мои родители. Кроватку — мои. Мама Мирону на зубы двенадцать тысяч давала.
— В двадцать первом году я перевела Артёму семьсот тысяч.
— Не было такого.
Вера Аркадьевна достала из кармана сложенную вчетверо бумажку. Одну. Платёжное поручение: пятое апреля двадцать первого, семьсот тысяч, назначение — «сыну на первоначальный взнос за жильё».
Положила у солонки. Не подвинула, не хлопнула.
— А ещё есть сообщение от Артёма от седьмого апреля. Я его не удаляла. «Мам, спасибо, без твоих семисот мы бы не влезли, до Нового года верну».
За столом стало тихо, и в этой тишине Роза Тимофеевна успела сказать соседке довольно громко:
— Так они машину брали.
Вот тут Артём уронил вилку. Не Инна.
— Взнос ушёл на «Рио» с пробегом за шестьсот девяносто и на Гагры, — сказала Вера Аркадьевна. — Я не спрашивала. Это были подаренные деньги, его личные, я их не считала своими. А в августе того же года у Артёма появились карповые снасти за пятьдесят восемь тысяч, и Инна год возила Мирона на автобусе, потому что бензин дорогой. Так что помогали мне тут или я вам — давайте не будем при гостях, Роза Тимофеевна.
Инна молча смотрела на платёжку. Не на свекровь, не на мужа — на бумагу у солонки. Просидела так, не отвечая, дольше всех.
Потом сказала:
— Хорошо. Мы поняли.
И до конца вечера с Верой Аркадьевной не разговаривала.
Через неделю приехала снова. Одна.
— Вариант второй. Вы даёте не квартиру, а деньги. Полтора миллиона под расписку, ремонт и мебель. Мы вписываем маму в договор, она вписывает вас в завещание.
— Нет.
— Почему?
— Потому что деньги уйдут в квартиру, оформленную на твою мать. Расписка даст мне право требовать долг с пенсионерки. С пенсии удерживают половину, у Розы Тимофеевны двадцать одна тысяча, я буду получать десять с половиной в месяц сто сорок три месяца. Мне пятьдесят четыре, Инна, я умею считать.
— Вы всех считаете жуликами.
— Я считаю расклад. Хочешь по-честному — покупаем на троих, доли в договоре по деньгам: у меня пятьдесят три процента, у Розы Тимофеевны сорок семь, у вас с Артёмом ремонт и коммуналка. К нотариусу поедем в любой день.
— Мама на долевую не пойдёт.
— Значит, разговор закончен.
Инна закрыла папку на кнопку. У двери обернулась.
— Вы очень пожалеете. Не сейчас.
— Я запомню, что ты это сказала.
Свою квартиру Роза Тимофеевна продала в августе за три семьсот. Трёшку в Кальном взяли не за семь двести, а старую, шестьдесят восемь метров в доме шестьдесят восьмого года, за пять сто. Не хватало миллиона четырёхсот. Инна взяла потребительский кредит на девятьсот, остальные пятьсот были их накопления на первый взнос — те, что копили после «Рио».
Оформили на Розу Тимофеевну. Одна собственница, все документы у неё, Инну с Мироном и Артёма прописали в сентябре.
Ремонт делали сами. Артём весь отпуск, двадцать восемь дней, стелил ламинат и обшивал лоджию, встал в конце августа в бандаже — прострелило так, что до туалета шёл, держась за стену. Инна в жару шпаклевала кухню, пока Мирон сидел у Розы Тимофеевны в комнате. Плитку в санузле клал Дмитрий, по-родственному, за материал и тридцать тысяч. Всего по чекам вышло шестьсот сорок тысяч.
Вера Аркадьевна позвонила один раз. В сентябре.
— Тём, попроси Розу Тимофеевну оформить вам доли. Сейчас, пока вы вкладываете. Хоть по десять процентов.
— Мам, тебя это не касается. Ты сама отказалась. Роза Тимофеевна нам ближе тебя оказалась, между прочим, она хоть в квартиру пустила.
— Она вас в свою квартиру пустила, сынок. За миллион четыреста и твою спину.
— Не лезь, а. Тебя вообще никто не спрашивает.
Он положил трубку первый.
Мирону четыре исполнилось в сентябре. Праздновали в новой квартире, на новом ламинате. Двадцать два человека. Вера Аркадьевна узнала о празднике от Алисы, в очереди в поликлинике — Алиса сказала «ой» и стала смотреть в свою карточку.
Третьего ноября у Веры Аркадьевны был день рождения. Пятьдесят пять. Пришла соседка Зинаида Павловна с коробкой конфет, на которой не отодрали ценник — двести девяносто шесть рублей. Сидели вдвоём.
В десять вечера пришло сообщение от Артёма: «Мам, с др, здоровья». Отдельно от Инны: «Поздравляем». Одно слово, точка.
Она ответила «спасибо» и убрала телефон в ящик комода, чтобы не проверять его каждые десять минут.
В конце мая, в той же поликлинике, Вера Аркадьевна встретила Зинаиду Павловну — та стояла в регистратуре и рассказывала знакомой громко, как все, кто плохо слышит:
— А Розка-то Тимофеевна уехала! Всё продала и в Краснодар, к младшей. Квартиру за пять девятьсот отдала, я в объявлении видела, там ремонт свежий, красота такая.
Вера Аркадьевна вышла и села на бордюр у крыльца, как одиннадцать лет назад у банка.
Дмитрий подтвердил вечером, по телефону, буднично:
— Так договор на Розе Тимофеевне и был, Вера Аркадьевна. Я ей акт подписывал, там её фамилия. Она в январе ещё Алисе поручила однушку в Краснодаре смотреть, у нас в январе уже задаток лежал. Я думал, вы знаете. Тёмку выписали через суд, он в апреле повестку получил.
В январе. Пока Артём в бандаже доклеивал плинтус.
Пришли одиннадцатого июня, вечером. Оба. Мирона оставили у Алисиной свекрови.
Инна была в тех же кроссовках. Артём — худой, стоял, чуть перекосившись на левый бок.
— Мам, — сказал он с порога. — Во всём виновата ты.
— Проходи.
— Нет, ты послушай. — Он даже голос не поднял, он у него сел. — Если бы ты тогда не жалась со своей двушкой, мы бы взяли своё. Своё, понимаешь? Оформили бы на кого надо и жили. А мы полезли к Розе Тимофеевне, потому что деваться было некуда. Из-за тебя.
— Один миллион четыреста плюс шестьсот сорок ремонта, — сказала Инна ровно. — Два миллиона сорок тысяч. Плюс кредит, по которому мне ещё сорок один платёж по двадцать три восемьсот. Плюс съём двадцать девять тысяч, цены выросли. Ваша квартира стоит четыре шестьсот. Вы продаёте, покупаете нам однушку, себе комнату в общежитии на Стройкова, там нормальные комнаты, восемьсот тысяч.
— Комнату — мне.
— Вам одной хватит. У вас внук на съёмной, а вы тут.
— Инна, год назад ты мне то же самое предлагала, только вместо общежития была прописка у твоей мамы. Тебя мама прописала. Тебя мама и выписала. Через суд, в апреле. Ты стояла в том суде?
Инна молчала.
— Я стоял, — сказал Артём. — Одиннадцать минут заседание шло.
— Я тебе в сентябре говорила про доли.
— Ну сказала и сказала! — он всё-таки сорвался, дёрнулся и схватился за бок. — Тебе легче теперь? Ты рада? Ты же всю жизнь только считала! Считала, считала, ипотеку свою считала, а сына у тебя не было!
Тут ей сказать было нечего. Одиннадцать лет по субботам она действительно считала. И диван с продавленной серединой стоял в маленькой комнате, потому что большую она оставила ему, и он в ней вырос, а потом ушёл, и она не позвонила первой ни разу за девять месяцев.
Она пошла к комоду. Вынула конверт.
— Что это? — спросила Инна.
Вера Аркадьевна положила конверт на стол и вынула два листа. Договор найма: комната пятнадцать и две, с пятнадцатого июня, одиннадцать месяцев, двенадцать тысяч в месяц и половина коммуналки. Внизу — две подписи и дата.
В коридоре скрипнула вторая дверь, и из большой комнаты вышла девочка лет двадцати, в очках, с книжкой, заложенной пальцем.
— Извините, я думала, вы одна.
— Всё нормально, Лида. Это мой сын и его жена. Лида на третьем курсе меда, из Сасова.
Инна посмотрела на договор. Потом на дату. Потом ещё раз на дату.
— Вы сдали комнату. Чужой. При живом внуке.
— Я сдала комнату по договору, на своё имя, в своей квартире, которую купила до вашей свадьбы и одиннадцать лет платила одна. Триста тысяч взноса и сто тридцать два платежа по двадцать две четыреста. Три миллиона двести пятьдесят шесть тысяч восемьсот рублей, Инна. Ты умеешь считать, посчитай, сколько это суббот.
— Мам, — сказал Артём. — А мы куда?
— На съёмную. Двадцать девять тысяч. Я дам тебе денег на юриста, чтобы ты попробовал вернуть с Розы Тимофеевны свои шестьсот сорок по чекам, если чеки не выбросил. Больше от меня ничего не будет.
— Мне не юрист нужен, мне жить негде!
— Мне тоже было негде в тринадцатом году. Я взяла ипотеку.
Артём стоял и смотрел, как год назад смотрела на бумагу его жена. Потом сказал:
— Ну и живи тут со своей студенткой.
И вышел первый, без Инны.
Дальше ничего не изменилось. Инна пишет длинные сообщения с расчётами: сколько стоит комната на Стройкова, во сколько выросла её квартира, сколько теряет Мирон каждый месяц. Артём звонит по субботам, ближе к вечеру, и начинает всегда одинаково: «Мам, ну ты подумала?»
Вера Аркадьевна на субботние звонки не отвечает. В субботу она работает.
В июле пришло сообщение с незнакомого номера: «Деточка, я вам плохого не скажу, но вы сына губите». Номер она заблокировала, не отвечая.
Лида съезжает в мае. Вера Аркадьевна достала из комода второй комплект ключей и отдала ей — от нижнего замка и от почтового.
