Портфель мужа стоял в прихожей, прислонённый к тумбочке, и из него торчал уголок бумаги. Я бы и не обратила внимания, если бы не собиралась вытереть в прихожей пыль. Сергей уехал полчаса назад — сказал, что в гараж, поменять летнюю резину на зимнюю, дело-то к ноябрю. Портфель он забыл. Это было на него не похоже: он с этим портфелем не расставался, носил его даже в отпуск, «там документы». А тут забыл.
Я протирала тумбочку и всё поглядывала на торчащий уголок. Не потому что привыкла лазить по чужим карманам — за двадцать три года брака я ни разу не открыла ни его телефон, ни его почту. Просто уголок был какой-то официальный, с печатью. А у нас в семье всеми официальными бумагами всегда занималась я. Коммуналка, страховка, налоги, документы на квартиру, на машину — всё на мне. Сергей в бумагах не разбирался и гордился этим: «Я технарь, мне цифры в столбик неинтересны».
Откуда тогда у него в портфеле документ с печатью, о котором я ничего не знаю?
Я отложила тряпку. Постояла. И всё-таки вытянула бумагу.
Это был предварительный договор купли-продажи. Я прочитала первую строчку и не поверила. Перечитала. Предмет договора: земельный участок и жилой дом по адресу… наш дачный адрес. Наша дача в Верхней Пышме. Продавец: Сергей. Покупатель: какой-то Верещагин П. Р. Сумма — я посмотрела на цифру и села на банкетку. Сумма была указана, и немаленькая. Внизу стояла дата — позавчерашнее число — и подпись Сергея. Его подпись, я её из тысячи узнаю, с этим характерным росчерком.
Дача. Наша дача. Которую я собиралась продавать примерно так же, как продавать собственную руку.
Эту дачу мне оставила тётя Валя, мамина сестра. Она умерла шесть лет назад, детей у неё не было, и всё своё — домик в саду, шесть соток, старую яблоню и покосившуюся баню — она завещала мне. «Тебе, Ниночка, — сказала она незадолго до смерти. — Ты одна ко мне ездишь. Пусть тебе будет где душой отдохнуть». Я оформила наследство, получила свидетельство, зарегистрировала право. Мы с Сергеем ездили туда каждое лето. Он там что-то чинил, копал, ставил забор. Я думала — это наше общее гнездо. А оказалось, для него это просто актив, который можно продать. Причём продать так, чтобы я не узнала.
Я хорошо помнила эту дачу с детства. Мама возила меня к тёте Вале каждое лето — родители работали, а тётя Валя, бездетная и вечно свободная, брала меня к себе на все три месяца. У неё был свой ритм жизни: подъём с петухами, чай на веранде из большого эмалированного чайника, потом грядки, потом речка. Она научила меня отличать сорняк от всходов, полоть, не выдирая нужное, различать съедобные грибы. Вечерами мы играли в лото на фасолины и слушали радио. Тётя Валя была из тех женщин, которые никогда не жаловались — ни на одиночество, ни на маленькую пенсию, ни на то, что муж бросил её молодой и она так и не завела семью. «Живу как живётся, — говорила она. — Зато сад мой».
Когда она заболела, я ездила к ней в больницу каждый день. Возила бульоны в банке, обёрнутой полотенцем, чтоб не остыли. Сергей ни разу не съездил — «мне неудобно, я же ей никто». И правда, никто. А вот дачу продать он себя «никем» уже не считал.
Тётя Валя перед смертью взяла с меня слово. «Ниночка, ты сад не бросай. Яблоня у меня хорошая, антоновка, старая уже, но плодоносит. Ухаживай за ней. Пока яблоня жива — и я вроде как жива». Я обещала. И держала слово шесть лет. Каждую осень собирала антоновку, крутила варенье, раздавала соседям. И вот теперь мой муж собрался эту яблоню — вместе с землёй, домом и памятью о тёте Вале — продать какому-то Верещагину.
Я сидела на банкетке с этим договором в руках и чувствовала, как внутри что-то оседает, тяжелея. Не истерика. Что-то холоднее.
Первым порывом было позвонить ему и накричать. Я даже взяла телефон. Но потом что-то меня остановило. Двадцать три года я прожила с этим человеком и научилась одной вещи: если Сергей что-то делает тихо, значит, у него есть план, который он не хочет обсуждать. А если я вспылю сейчас, он всё свалит на «недоразумение» и я ничего не узнаю. Мне нужно было сначала понять, что происходит.
Я сфотографировала договор на телефон — все страницы. Аккуратно вложила бумагу обратно в портфель, тем же уголком наружу, как было. И пошла на кухню пить валерьянку.
Сергей вернулся к обеду. Весёлый, замёрзший, потирал руки.
— Ух, холодрыга! Резину поменял, всё, зима не страшна. Ниночка, а борщ есть?
— Есть, — сказала я и налила ему борщ.
Он ел, рассказывал что-то про очередь в шиномонтаже, про то, как подорожало всё. Я смотрела на него и пыталась понять — вот этот человек, который сейчас с аппетитом ест мой борщ и хвалит меня за то, что «свёкла не разварилась», позавчера подписал бумагу о продаже моей дачи. Как это в нём умещается?
— Слушай, Сереж, — сказала я как можно спокойнее, убирая тарелку. — Я тут подумала. Дача. Может, правда продать её? Ездить далеко, ты вон каждый раз спину надрываешь. Годы уже не те.
Я закинула удочку нарочно — хотела посмотреть на его реакцию.
Он замер на секунду. Всего на секунду. Потом сказал, стараясь звучать небрежно:
— А что, здравая мысль. Я тоже об этом думал. Обуза она, эта дача. Продадим — деньги на что-нибудь дельное пустим. Машину поменяем, ремонт сделаем.
— И правда, — кивнула я. — А как продают-то? Я в этом не разбираюсь. Наверное, риелтора надо, документы собрать.
— Да не парься, — он махнул рукой. — Я всё сделаю. Ты в этих делах путаешься только. Я узнаю, найду покупателя, оформим. От тебя ничего не нужно, отдыхай.
«От тебя ничего не нужно». Вот оно. Он даже не собирался мне говорить. Он планировал продать мою дачу и просто поставить меня перед фактом — или, что вероятнее, оформить как-то так, чтобы я и вовсе не поняла, куда делись шесть соток тёти Вали.
Только вот беда, Серёженька: дача записана на меня. И я, в отличие от тебя, в бумагах разбираюсь.
Вечером, когда он уснул перед телевизором, я снова достала телефон и стала перечитывать фотографии договора. Предварительный договор. Значит, основной ещё не заключён. Значит, ещё не поздно. Но кое-что меня смущало. В договоре Сергей был указан как единоличный продавец. Как будто дача — его. Но она не его, она моя, и я никакого согласия не давала.
На следующий день я под предлогом «сходить к подруге» поехала к юристу. Нашла контору недалеко от дома, записалась. Приняла меня молодая женщина, Оксана, деловитая, с быстрым цепким взглядом. Я показала ей фотографии договора и рассказала всё как есть.
— Так, — сказала Оксана. — Давайте по порядку. Дача — это наследство? Вы получили её по завещанию от тёти?
— Да. Шесть лет назад.
— В браке?
— Да, мы с мужем женаты двадцать три года.
— Отлично, — Оксана даже чуть улыбнулась. — Это ключевой момент. Запомните раз и навсегда: имущество, полученное одним из супругов в наследство или в дар, не является совместно нажитым. Это личная собственность. Дача — только ваша. Муж не имеет к ней никакого отношения с точки зрения права, даже если он там забор ставил и грядки копал.
— То есть он не может её продать?
— Не может. Он вообще не собственник. Он не имеет права ни продавать её, ни дарить, ни закладывать. На кого зарегистрировано право собственности в ЕГРН?
— На меня. Я оформляла.
— Тогда ситуация простая. Ваш муж подписал предварительный договор на продажу имущества, которое ему не принадлежит. Юридически он не может выполнить этот договор — он физически не сможет переоформить дачу на покупателя, потому что для сделки в Росреестре нужен собственник. То есть вы. Без вас, без вашего заявления и подписи, никакой переход права невозможен. Даже с вашего согласия это была бы ваша сделка, а не его. А без согласия — вообще ничего.
Я почувствовала, как отпускает то тяжёлое, что сидело в груди со вчерашнего дня.
— Значит, дачу он не продаст?
— Не продаст. Пока вы сами не захотите. Другой вопрос — что он вообще затеял. Смотрите, тут покупатель, некий Верещагин. Возможно, ваш муж наобещал ему, что «уговорит жену подписать». Возможно, взял с него задаток. Возможно даже, — Оксана посмотрела на меня внимательно, — эти деньги ему нужны срочно и для чего-то, о чём вы не знаете. Люди не продают тайком семейное имущество просто так. За этим обычно что-то стоит. Долг. Или…
Она не договорила, но я поняла. Или другая женщина.
Я вышла от Оксаны и долго шла пешком, хотя было холодно. В голове складывался пазл. Последние полгода Сергей изменился. Стал больше пропадать — то работа, то гараж, то «с мужиками в баню». Стал следить за собой, купил новую куртку, начал пользоваться туалетной водой, которую я ему не дарила. Пару раз я ловила его на том, что он быстро гасил экран телефона, когда я входила в комнату. Я всё списывала на возраст — мол, кризис у мужика, бывает. А оказалось, за всем этим — деньги. Ему зачем-то очень нужны деньги. Большие. Такие, что он готов тайком продать мою дачу.
Прежде чем наблюдать за мужем, я решила съездить на саму дачу — одна, в будний день, пока Сергей был на работе. Мне нужно было понять, что там происходит. Приехала, открыла калитку своим ключом. Всё как обычно: дом, яблоня, банька. Но у соседнего забора стояла Клавдия Петровна, наша соседка по участку, женщина глазастая и всё про всех знающая.
— Ниночка! — обрадовалась она. — А я думала, вы уже продали.
Я похолодела.
— С чего вы взяли, Клавдия Петровна?
— Так муж ваш тут был на той неделе. С мужчиной каким-то, солидным, на большой машине. Ходили по участку, тот всё замерял, фотографировал. Муж ваш ему баньку показывал, яблоню, говорил — «жена не против, оформим быстро». Я ещё подумала: странно, Ниночка мне ничего не сказала, а мы ж с ней всё обсуждаем.
Вот, значит, как. Он уже приводил покупателя. Показывал ему мой дом, мою яблоню тёти Вали. «Жена не против».
— Спасибо, Клавдия Петровна, — сказала я, стараясь, чтоб голос не дрожал. — Мы… ещё думаем.
— Да и правильно, чего продавать-то, — закивала она. — Место хорошее, воздух. А деньги — они что, деньги разошлись, и нет их. А земля — она земля. Хотя вам виднее, конечно. Муж ваш говорил, вроде срочно деньги нужны, что-то там у него горит.
«Что-то горит». Я поблагодарила соседку и пошла в дом. Села на тёти-Валину табуретку и стала думать. Сергею срочно нужны деньги. Настолько срочно, что он готов продать чужое — потому что дача, что бы он там ни воображал, всё-таки чужая, моя. Что у него могло гореть? Работа вроде стабильная. Кредитов, о которых я знала, у нас не было. Значит, есть те, о которых я не знаю.
Я вернулась домой и, впервые за двадцать три года, сделала то, чего никогда себе не позволяла, — заглянула в его дела. Не в телефон, нет. В ящик его стола, где он держал квитанции. И там я нашла то, от чего мне стало нехорошо: несколько уведомлений из разных банков. Кредиты. Три штуки. Оформленные за последние полгода. Суммы такие, что борщом не отделаешься. И один — под залог, слава богу, не квартиры, а его старой машины.
Три кредита за полгода. Женщина в коттеджном посёлке. Тайная продажа моей дачи. Всё сходилось в одну простую и некрасивую картину: мой муж завёл новую жизнь, влез в неё по уши, наделал долгов, и теперь ему нужно откуда-то взять деньги. И самым лёгким источником он посчитал дачу, которую по глупости или по наглости считал общей.
Я решила не спешить с обвинениями. Мне нужны были факты, а не догадки. И я стала наблюдать.
Наблюдать оказалось несложно — Сергей, уверенный, что я «в бумагах путаюсь и вообще ничего не замечаю», совсем расслабился. Через неделю он объявил, что в субботу поедет «на дачу, посмотреть, что там с крышей». Один. Раньше мы всегда ездили вместе. Я сказала: «Хорошо, поезжай». А сама, как только он уехал, вызвала такси и поехала следом — благо дорога на дачу одна.
Он поехал не на дачу. Он свернул раньше, в новый коттеджный посёлок, и остановился у одного из домов. Я велела таксисту притормозить поодаль. Из дома вышла женщина — молодая, лет сорока, в длинном пальто. Она обняла Сергея, и они вошли в дом вместе. Мой муж и эта женщина. В её доме. В субботу, когда он должен был чинить крышу на моей даче.
Странное дело — я не заплакала. Я думала, что если когда-нибудь такое случится, я умру на месте. А я сидела в такси и чувствовала холодную, ясную злость. И ещё — я вдруг поняла всю схему. Верещагин, покупатель. Коттеджный посёлок. А не покупает ли Сергей что-то здесь, рядом с этой женщиной? Не на деньги ли с моей дачи он собрался строить новую жизнь?
— Поехали обратно, — сказала я таксисту.
Дома я села и стала думать спокойно, как никогда в жизни. Мне было пятьдесят четыре года. Двадцать три года я прожила с человеком, который сейчас в чужом доме с чужой женщиной, а деньги на эту новую жизнь собрался взять, продав дачу моей покойной тёти. Дачу, где тётя Валя гладила меня по голове и говорила: «Пусть тебе будет где душой отдохнуть».
Что ж. Отдохнуть душой мне теперь долго не придётся. Но одно я знала твёрдо: дачу он не получит. Ни копейки с неё.
Я вспоминала эти двадцать три года и пыталась понять, в какой момент мы стали чужими. Наверное, это случалось постепенно, незаметно, как ржавеет забор — сначала пятнышко, потом дырка, потом вся секция рассыпается в труху. Я всё делала «для семьи»: варила, стирала, вела бумаги, тянула быт. И как-то так вышло, что за этим бытом я перестала быть отдельным человеком, стала функцией. Женой, которая «в бумагах путается». А он тем временем жил свою отдельную жизнь и в какой-то момент решил, что и я, и моя дача, и вообще всё вокруг — это его ресурс, которым можно распоряжаться. Не по злобе даже. Просто он привык, что Нина всё стерпит, Нина ничего не заметит, Нина подпишет что скажут.
Он ошибся. Нина заметила. И Нина не подписала.
Я снова поехала к Оксане. Рассказала про женщину, про коттеджный посёлок.
— Ну вот, всё и прояснилось, — сказала Оксана без всякого злорадства, по-деловому. — Схема типичная. Что будем делать? Вариантов несколько.
— Какие?
— Первый. Вы ничего не предпринимаете, ждёте, когда он сам придёт к вам с просьбой подписать договор продажи. И тогда просто отказываетесь. Дача остаётся вашей, сделка срывается, задаток, если он взял, ему придётся возвращать из своего кармана. Это его проблемы.
— А второй?
— Второй — вы действуете на опережение. Мы с вами письменно уведомляем и вашего мужа, и этого Верещагина о том, что собственником участка являетесь вы и никаких сделок не санкционировали. Чтобы Верещагин понимал: даже если ваш муж клянётся, что «жена подпишет», — жена не подпишет, и пусть не рассчитывает. Заодно это остудит вашего мужа: он поймёт, что вы всё знаете.
— А развод? — спросила я прямо.
Оксана посмотрела на меня.
— Развод — это отдельно. Тут важно вот что. Дача при разделе имущества вообще не участвует — она ваша личная, наследство, точка. Никто её у вас не отнимет и не поделит. А вот квартира, машина, накопления, если есть, — это уже совместно нажитое, это делится пополам. И тут вам тоже нужно быть готовой. Скажите, а квартира на кого оформлена?
— Квартиру мы покупали вместе, лет пятнадцать назад. Оформлена на Сергея.
— Это неважно, на кого оформлена. Куплена в браке на общие деньги — значит, совместная, и при разводе вам полагается половина, независимо от того, чьё имя в документах. Так что, если дойдёт до развода, вы без крыши над головой не останетесь. И запомните ещё: если вдруг всплывёт, что он в последнее время набрал кредитов на эту свою новую жизнь, — по общим долгам тоже возможны нюансы, но личные его долги, о которых вы не знали и которые пошли не на семью, — это только его долги.
Я слушала и записывала. Впервые за много лет я чувствовала себя не растерянной женщиной, у которой из-под ног уходит земля, а человеком, который твёрдо стоит на этой земле. На своих шести сотках.
Мы с Оксаной подготовили письмо. Официальное. И покупателю Верещагину, и Сергею. О том, что собственником земельного участка и дома являюсь я, что никаких полномочий на продажу я никому не давала и не дам, и что любые договорённости, заключённые без моего участия, ничтожны.
Письмо Верещагину ушло по почте с уведомлением. А с мужем я решила поговорить сама.
Вечером, когда он пришёл — опять весёлый, опять «ух, устал», — я поставила перед ним на кухонный стол распечатку предварительного договора. Ту самую, с его подписью.
Он побледнел. Открыл рот, закрыл.
— Ниночка, это… это не то, что ты думаешь…
— А что я думаю, Серёжа? — спросила я тихо. — Расскажи. Мне правда интересно, что я думаю.
— Я хотел как лучше, — забормотал он. — Хотел сюрприз тебе… деньги… ремонт…
— Ремонт в коттеджном посёлке? — уточнила я. — В том доме, где живёт женщина в длинном пальто?
Он замолчал совсем. Сел, обхватил голову руками.
— Я всё знаю, Серёжа, — сказала я. — Всё. И про женщину, и про то, зачем тебе деньги, и про то, что ты собрался тайком продать дачу тёти Вали. Не получится. Дача моя. Она никогда не будет твоей. Верещагину я уже написала. Так что задаток, если ты его взял, возвращай сам. Из своих.
— Нина… — он поднял на меня глаза, и в них был не стыд, а испуг. Испуг человека, у которого рушится тщательно выстроенная схема. — Мне очень нужны эти деньги. Я… я в долгах. Я обещал…
— Ты много кому что обещал, — сказала я. — Мне ты тоже когда-то кое-что обещал. У ЗАГСа. Помнишь?
Он не ответил. А потом вдруг, как это бывает у загнанных в угол людей, перешёл в наступление.
— А что я такого сделал?! — он вскинулся. — Дача, дача! Да я в эту дачу пятнадцать лет вкладывался! Забор кто ставил? Я! Крышу кто перекрывал? Я! Баню кто чинил? Я! А теперь она, значит, только твоя? Это несправедливо!
— Несправедливо, — согласилась я неожиданно для него. — По-человечески — может, и несправедливо. Ты правда там работал. Но давай начистоту. Забор ты ставил не из любви ко мне и не к тёте Вале, а потому что тебе нравилось там ковыряться, ты сам говорил, что дача — твоя отдушина от работы. И крышу ты крыл для себя тоже. А главное — если бы ты пришёл ко мне и сказал: «Нина, мне плохо, я в долгах, давай подумаем вместе, может, продадим дачу и я выкарабкаюсь», — я бы, может, и подумала. Может, даже согласилась бы, чтобы тебя спасти, дура. Но ты не пришёл. Ты решил всё за меня, тайком, за моей спиной. Ты собрался продать мою землю, чтобы построить жизнь с другой женщиной. Вот что несправедливо, Серёжа.
Он снова обхватил голову руками.
— Что мне теперь делать, — пробормотал он. — Верещагин задаток требует. Проценты капают. Я не вытяну.
— Это уже не мои заботы, — сказала я. И удивилась, до чего легко мне дались эти слова. — Ты влез в это без меня — вылезай без меня. А дача останется там, где стоит. И принадлежать будет тому, кому её завещала тётя Валя. Мне.
Он поднял голову, посмотрел на меня, будто впервые увидел.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Нет, — ответила я. — Я всегда такая была. Просто ты не смотрел.
Я не стала кричать. Не стала бить посуду, как показывают в кино. Я просто налила себе чаю, села напротив и стала смотреть на этого чужого мне теперь человека. Двадцать три года. И всё свелось к предварительному договору купли-продажи и женщине в длинном пальто.
— Значит, так, — сказала я, когда чай остыл. — Дачу ты не тронешь. Это раз. А со всем остальным мы будем разбираться. По-взрослому, через юриста. И знаешь что, Серёжа? Спасибо тебе.
Он вздрогнул.
— За что?
— За то, что забыл портфель в прихожей. Если бы не забыл — я бы, наверное, ещё сто лет варила тебе борщ и радовалась, что свёкла не разварилась. А так — узнала вовремя. Пока у меня ещё есть силы начать сначала.
Дача осталась моей. Сделка с Верещагиным сорвалась — он, получив письмо, тут же отказался от затеи и, как я потом узнала, потребовал у Сергея вернуть задаток, что вылилось в отдельную некрасивую историю уже не с моим участием.
А я той же осенью впервые за много лет поехала на дачу одна. Дорога, которая раньше казалась мне утомительной, потому что Сергей всю её ворчал, — «пробки, бензин, неудобно», — на этот раз пролетела незаметно. Я смотрела в окно автобуса на жёлтые поля и чувствовала что-то давно забытое. Свободу, наверное.
На участке было тихо и пусто. Клавдия Петровна выбежала мне навстречу, всплеснула руками:
— Ниночка, одна? А где ж муж?
— Нет больше мужа, Клавдия Петровна, — сказала я просто. — Разошлись.
Она помолчала, потом вдруг обняла меня через забор.
— И правильно, — сказала она тихо. — Я, когда он тут с покупателем ходил и про тебя «жена не против» врал, сразу поняла — гнилой человек. Ты, Ниночка, не горюй. Ты женщина видная, работящая. У тебя вон яблоня какая, а мужчины — они приходят и уходят, а антоновка каждый год родит.
Я рассмеялась — впервые за долгое время по-настоящему.
Затопила старую печку. Дом за лето выстыл, пахло сыростью и мышами, но постепенно тепло разошлось по комнатам, и запах стал прежним — тёти-Валиным, с нотками сушёных яблок и старого дерева. Я села у окна, за которым чернела голая яблоня, собрала последние опавшие антоновки, что ещё лежали в траве, и поставила чайник — тот самый, эмалированный, из детства. И подумала, что тётя Валя всё-таки была права. «Пусть тебе будет где душой отдохнуть». Мне было где. Шесть соток, которые никто у меня не отнимет.
Развод оформили следующей весной. Он тянулся не так болезненно, как я боялась, — во многом благодаря Оксане, которая заранее объяснила мне каждый шаг. Квартиру, как она и говорила, поделили: куплена в браке — значит, совместная, независимо от того, что оформлена была на Сергея. Я получила свою половину. По его кредитам суд разбирался отдельно; Оксана добилась, чтобы те долги, которые он набрал тайно и потратил не на семью, признали его личными, — а это была серьёзная сумма, и мне не пришлось тянуть чужую петлю.
Дача в разделе не участвовала вовсе. Оксана в суде сказала одну фразу, и вопрос был закрыт: имущество, полученное в наследство, разделу не подлежит, это личная собственность. Судья даже не стала уточнять — всё было очевидно. Я смотрела, как Сергей сидит с опущенной головой, и не чувствовала торжества. Только усталость и странное, тихое облегчение.
Из мебели я взяла только своё да ещё старый бабушкин комод, к которому Сергей всегда придирался. Купила небольшую, но светлую однушку в новом районе — на свою половину от квартиры как раз хватило. Первую ночь на новом месте я спала как убитая, впервые за много месяцев без валерьянки.
Про женщину в длинном пальто я больше ничего не узнавала и не хотела. Слышала краем уха от общих знакомых, что у них с Сергеем то ли сложилось, то ли нет, — мне было всё равно. Долги свои он, кажется, кое-как разгрёб, продав ту самую машину, которую закладывал. Дачу он больше не вспоминал ни разу. Понял, видимо, что эта дверь для него закрыта навсегда.
А дачу я решила не продавать никогда. Даже когда стало тяжело туда ездить. Пусть стоит. Пусть цветёт яблоня. Потому что есть вещи, которые не продаются ни за какие деньги, — и хорошо, что закон это иногда понимает лучше, чем собственный муж.
Иногда я думаю: как хорошо, что тётя Валя в своё время не поленилась, съездила к нотариусу и оформила завещание по-человечески. Могла бы махнуть рукой — «да кому она нужна, эта развалюха». А она позаботилась. И через шесть лет после её смерти её забота меня, можно сказать, спасла — не только дачу сохранила, а помогла мне выстоять и не потерять себя. Вот что значит вовремя оформленная бумага. И вот что значит — женщина, которая думает наперёд.
Я теперь тоже думаю наперёд. И своё завещание, когда придёт время, напишу заранее. Чтобы никто и никогда не смог распорядиться моим за меня.
