Телефон зазвонил без пятнадцати одиннадцать вечера. Я это запомнила, потому что как раз выключала свет на кухне и подумала: кто звонит в такое время, да, кто вообще звонит на стационарный телефон!, только если что-то случилось.
Номер был незнакомый. Московский, с восьмёркой.
–Алло?
–Рита, это Костя.
Я не сразу поняла, какой Костя. У меня есть сосед Костя с третьего этажа, есть двоюродный брат Костя из Вологды. А потом голос повторил:
–Рита, это Костя Дёмин. Твой бывший муж.
Мне позвонил мой бывший
Двадцать лет. Двадцать лет мы не разговаривали. Не писали, не передавали приветов через общих знакомых, которых, к слову, почти не осталось. Мы развелись, когда мне было тридцать восемь. Алёнке тогда исполнилось четырнадцать, и она выбрала жить со мной. Костя не спорил. Он вообще никогда не спорил, в этом и была проблема.
Когда я подала на развод, он подписал бумаги в тот же день. Пришёл вечером, положил на стол и сказал: «Я поеду к матери в Тулу». Собрал чемодан, потрепал Алёнку по голове. И ушёл.
А теперь он звонил.
–Рита, у меня операция послезавтра. На сердце. Шунтирование. Врачи говорят, всё должно быть нормально, но мне шестьдесят один год, и я решил позвонить.
Я молчала. Потому что не знала, что говорить человеку, которого не слышала два десятилетия и который сообщает тебе такое, будто вы расстались вчера.
–Ты меня слышишь?
–Слышу, Костя.
–Я хочу тебя попросить об одном. Если со мной что-то случится, позвони Алёнке первая. Не врачи, не соседи. Ты. Она тебе поверит, а чужим нет. Ты знаешь, какая она.
Я знала. Алёнка в свои тридцать четыре оставалась тем же подростком, который верил только маме. Врачам не верила, начальникам не верила, подругам верила через раз. А мне верила всегда.
–Костя, ты серьёзно? Ты позвонил мне через двадцать лет, чтобы попросить об этом?
–Да.
–А сам ты ей не можешь позвонить?
Пауза. Долгая.
–Она сбрасывает мои звонки. Уже три года.
Я этого не знала. Алёнка перестала общаться с отцом. Мне она об этом не рассказывала. Я думала, они созваниваются, поздравляют друг друга с днём рождения, может, видятся раз в год. Оказалось, нет.
Я не спала в ту ночь. Странно все это. Двадцать лет назад я ненавидела этого человека. За равнодушие. За черствость, за свое одиночество.
А сейчас лежала и думала: ему шестьдесят один. Ему будут вскрывать грудную клетку. И единственное, о чём он попросил, это чтобы я позвонила нашей дочери. Не просил прощения, не просил приехать, не просил ничего для себя. Только это.
Утром я набрала Алёнку.
–Мам, привет! Ты чего так рано?
–Алён, мне вчера звонил папа.
Тишина. Потом:
–Зачем?
–У него операция на сердце. Послезавтра.
–И что?
Это «и что» было произнесено голосом ровным и безразличным. Я знала этот голос. Алёнка так защищалась.
–Он попросил, чтобы в случае чего я тебе первая сообщила.
–В случае чего? В случае, если умрёт? Ну вот тогда и позвонишь.
Она повесила трубку. Я стояла с телефоном в руке и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее.
Потому что это я. Это я двадцать лет молчала. Не говорила ей: позвони отцу. Не говорила: он, конечно, был не лучшим мужем, но он твой отец. Я просто вычеркнула его из нашей жизни. И Алёнка, глядя на меня, вычеркнула тоже.
В пятницу я поехала в Москву.
Даже не знаю, зачем. Мне никто не звал. Костя не просил приезжать. Алёнка бы меня точно не поняла. Но я встала в пять утра, сложила в сумку пижаму, зубную щётку и пакет с яблоками и села на электричку.
Больница оказалась на окраине. Огромное серое здание с длинными коридорами. Я нашла отделение, поднялась на четвёртый этаж.
Костя лежал у окна. Бледный, похудевший, с серыми бровями. Я помнила его темноволосым, широкоплечим. А тут лежал пожилой мужчина в больничной рубашке.
–Костя.
Он повернул голову. И у него дёрнулся подбородок. Так бывает у мужчин, когда они изо всех сил стараются не заплакать.
–Рита? Ты что тут делаешь?
–Яблоки привезла. Антоновку. Помнишь, ты любил?
Он смотрел на меня, и я видела, что он не может говорить. Просто смотрел. Потом сказал:
–Я думал, ты не приедешь. Я тебя не просил.
–Ты и не мог попросить. Ты же Дёмин.
Он засмеялся. Тихо, хрипло. И этот смех был таким знакомым.
Мы просидели два часа. Говорили обо всём, кроме главного. О его работе, он оказался на пенсии уже пять лет. О Туле, где раньше жила его мать. О моих помидорах на даче. О том, что зимы стали теплее.
А потом я сказала:
–Костя, почему Алёнка не берёт трубку?
Он отвернулся к окну.
–Три года назад я приехал к ней на день рождения. Без приглашения. Стоял у подъезда с тортом. Она вышла, увидела меня и сказала: «Папа, ты опоздал на двадцать лет». Забрала торт. Дверь закрыла.
–И всё?
–А что ещё? Она права.
Он говорил это спокойно. А мне стало так больно, будто это я стояла у того подъезда.
Операцию назначили на субботу, на девять утра. Я сидела в коридоре на жёсткой скамейке и пила из автомата кофе, который был похож на воду с привкусом картона. Рядом сидела женщина лет сорока, ждала мужа с другой операции. Мы не разговаривали. Просто сидели рядом.
В двенадцать вышел хирург. Молодой, лет тридцати пяти, с усталыми глазами.
–Вы к Дёмину?
–Да.
–Всё прошло штатно. Часа через четыре можно будет зайти.
Я набрала Алёнку. Она не взяла трубку. Я набрала ещё раз. И ещё.
На четвёртый раз она ответила.
–Мам, я занята.
–Алёна, папа жив. Операция прошла хорошо.
Молчание. Я слышала, как она дышит.
–Мам, зачем ты мне это говоришь?
–Потому что ты имеешь право знать. И потому что я двадцать лет молчала, когда нужно было говорить.
Она молчала ещё несколько секунд. Потом тихо:
–Он правда просил, чтобы ты мне позвонила?
–Правда.
–Почему не сам?
–Потому что ты не берёшь трубку.
Опять тишина. Я стояла в больничном коридоре, прижимая телефон к уху, и ждала.
–Мам, я перезвоню.
Она перезвонила вечером. Не мне. Ему.
Я узнала об этом, когда зашла в палату. Костя лежал с закрытыми глазами, весь в проводах и трубках, но на лице было выражение, которое я видела только однажды. Тридцать четыре года назад, когда ему в роддоме показали дочь.
Я уехала на следующий день. В электричке ела антоновку из того же пакета. Одно яблоко Костя взял, остальные вернул. Сказал: «У меня теперь диета, Рит. Но это самое вкусное яблоко за последние двадцать лет».
За окном мелькали подмосковные платформы, голые деревья, серое небо.
Но я ехала и думала: мы так устроены. Мы можем молчать годами. Можем вычёркивать людей из жизни, потому что так проще. Можем убедить себя, что обида важнее всего.
А потом один телефонный звонок заставляет тебя ехать с яблоками к тому самому человеку, которого ты бесповоротно вычеркнула из жизни.
Алёнка позвонила мне через неделю. Сказала, что навестила отца. Что привезла ему книгу и тёплые носки. Что он спросил: «Расскажи, как ты живёшь». И она рассказала.
Он слушал и кивал. Он всегда так делал. Кивал и слушал. Только раньше меня это бесило. А Алёнку нет.
Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, простила ли я его. Не знаю, простил ли он меня. Но яблоки в этом году уродились хорошие. И мне есть кому их отвезти.
