— Я Светке сто девяносто перевёл. Со сберегательного. Ты только не начинай.
Марина закрыла крышку стиральной машины и выпрямилась.
Кухня, девятый час вечера, трёшка на Зубковой. Валерий сидел на табурете в новой футболке с логотипом конторы и ковырял ногтем этикетку на бутылке лимонада.
— На счёте было двести четырнадцать, — сказала Марина.
— Двадцать четыре осталось. Ну и что? Мариш, у бабы платёж в среду, ей банк уже звонит, мать лежачая, ребёнок в третий класс идёт. Я что, изверг? По-человечески же надо.
— По-человечески. А мои зубы?
— А что твои зубы? Они у тебя пять лет такие. Ещё полгода поживут.
Она села напротив. Взяла с полки блокнот, тот самый, в котором с января расписывала счёт: девяносто шесть тысяч — два импланта, шестьдесят три — холодильник, остальное на запас, потому что у них всегда что-нибудь ломается.
— Врач сказал, кость уходит. Каждый месяц уходит.
— Врачи всегда так говорят, чтобы денег вытянуть. Сходи по полису, тебе бесплатно сделают.
— По полису импланты не делают, Валера.
— Значит, обойдёшься. Мать моя всю жизнь с одним мостом ходит и не жалуется. И тут без вариантов, деньги ушли, я их назад не выдерну.
Он допил лимонад и поставил бутылку в мойку. Не в мусор — в мойку, как всегда, чтобы кто-то потом перенёс.
— Светка отдаст, — сказал он от двери. — К октябрю отдаст. Я же не подарил.
Про набор Марина узнала во дворе, у второго подъезда. Тамара из семнадцатой работала в той же конторе табельщицей и говорила всё, что знала, ровным голосом, без всякого умысла.
— А хороший розыгрыш был на юбилее-то конторы, — сказала Тамара, придерживая рукой пакет с картошкой. — Валерий Иванович твой коробку выиграл, здоровую такую, косметика вся импортная. Светочка потом в диспетчерской всем крем показывала. Говорит, подарили.
— Подарили.
— Ну а он у нас такой. У нас мужики за смену копейки не дадут, а он даёт. Я тебе как есть говорю, я в это не лезу.
Марина кивнула и пошла к своему подъезду.
Дома нашла на маркетплейсе такой же набор. Восемнадцать тысяч девятьсот. Крем, две сыворотки, флакон духов в бархатном мешочке.
Ей Валерий с того юбилея привёз пластиковый брелок-открывашку с названием фирмы. Сказал: всем раздавали.
— Это приз, — сказал он вечером. — Мой приз. Я номерок вытащил, я и решаю.
— Решаешь.
— Ну а что я, с коробкой этой домой пойду? Ты кремом за двести рублей из аптеки мажешься восемь лет. Тебе это добро зачем? Стоять будет на полке, пока не прокиснет.
— Ты мог спросить.
— Спросить, — он усмехнулся. — Мариш, ты бы сказала: продай и на зубы положи. Я тебя двадцать шесть лет знаю.
Тут он был прав, и это было хуже всего. Она бы так и сказала.
— А Свете зачем? Ей крема нужнее, чем платёж?
— Ей приятно. Ей хоть кто-то в этой жизни приятное сделал. Она развелась, у неё мать под себя ходит, ты вообще представляешь, как человек живёт?
— Представляю. Я семь лет тётю Полю обихаживала, пока ты на пруду сидел.
— Опять начала.
Он ушёл в комнату и включил телевизор громче обычного. Слышал он плохо на левое ухо — двадцать лет в цеху, потом участок, отбойники, катки. Из-за этого весь дом всегда знал, что он смотрит и с кем говорит.
Двушку в Скопине оставила Марине тётка, Полина Ивановна, — сорок четыре метра, второй этаж, кирпич. Свидетельство о праве на наследство Марина получила в феврале семнадцатого, продала семнадцатого марта за миллион триста. Двадцать восьмого марта они купили эту трёшку на Зубковой, шестьдесят один метр восемь, за два восемьсот пятьдесят. Полтора пятьдесят добрали ипотекой.
Ипотеку закрыли позапрошлым летом. Три года перед этим Марина брала инвентаризации по субботам, по две тысячи за выход, и в те же субботы Валерий уезжал на Ласковское с ночёвкой, потому что мужику отдыхать тоже надо.
Оформили трёшку на него. Он тогда сказал: у меня зарплата белая, вычет вернут быстрее, а тебе всё равно, мы же не чужие.
Ей и было всё равно. Двадцать шесть лет ей было всё равно.
В апреле у стиральной машины пошёл подшипник и потекло в коридор. Марина полтора месяца носила тазы на балкон и полоскала руками. Мастер сказал: тридцать две с работой, дешевле новую.
— Подождём, — сказал Валерий. — Летом премия будет.
В мае он приехал с электромотором для лодки. Тридцать одна тысяча.
— Подвернулся, — сказал он, разворачивая на полу целлофан. — Мужик с Борков продавал, такой второй раз не выпадет. Тут без вариантов было, я бы себе не простил.
— А машинка?
— А машинка не убежит. Ты же справляешься.
Стиралку Марина взяла в июне сама, в рассрочку на десять месяцев, платёж две девятьсот. Валерий на это сказал: вот и молодец, я же говорил, что решится.
Жанна приехала в субботу за банками. Золовка была старше брата на три года, работала в собесе и каждую фразу начинала одинаково.
— Я скажу как есть, Марин: ты бы не позорилась.
Марина расставляла на полу пустые полторашки и трёхлитровки.
— В чём я позорюсь?
— В том, что весь участок обсуждает, как ты из-за баночек скандал устроила. Мужику приз дали, он девке отдал, которая с голым задом сидит. Это же по-людски. А ты в блокнотике своём чиркаешь.
Жанна сидела на табурете, в белых босоножках на пробковой платформе, в ушах — крупные серьги из красного стекла, вишенками. От неё тянуло тем самым запахом из бархатного мешочка.
— Духи новые? — спросила Марина.
— Валерочка флакончик отсыпал, — Жанна не смутилась ни на секунду. — А что? Он брат мне или кто?
Марина закрыла шкафчик.
— То есть коробку он не Свете отдал. Он её раздал.
— Ну какая разница. Марин, вот честно, ты меня извини, но ты своим счётом всех задушила. Он у меня в мае просил три тысячи взаймы, до аванса. Родной брат, начальник участка, у сестры трёшку просит. Стыд.
— Я ему на карту двадцать пять тысяч в месяц оставляю. На обеды и бензин.
— Оставляешь, — Жанна подняла палец. — Слышишь себя? Оставляешь. Как собаке в чашку.
Марина поставила банки к порогу.
— Забирай, они помытые.
— И ещё вот что, — Жанна встала и одёрнула кофту. — Ты, конечно, живи, никто тебя не гонит. Но квартира на Валерочке, если ты забыла. Так что нечего тут права качать.
Через два дня Валерий положил перед ней на стол лист.
— Тут подписать надо. У нотариуса потом заверим.
Марина взяла. Соглашение. Что квартира по адресу Зубковой признаётся личной собственностью Гущина Валерия Ивановича и супруга претензий не имеет.
— Это зачем?
— Мать переживает. Ей семьдесят пять, она спать не может, всё думает: не дай бог что, Марина продаст, а Артём где будет. Ну подпиши, тебе-то что? Ты прописана, тебя никто не выгонит, я узнавал. Прописка — она пожизненная.
— Прописка — это не собственность, Валера.
— А ты юрист, что ли? Я консультировался. Мне человек сказал: квартира на мне оформлена, значит моя, всё. Ты в ней зарегистрирована и живи спокойно.
Он произнёс «консультировался» так, как говорят слово, которое утром выучили.
— И ещё, — добавил он, забирая лист. — Светке колесо надо, у неё грыжа на переднем. Тридцатки хватит. Я из октябрьской премии верну.
Марина посмотрела на него.
— Валера. Двадцать четыре тысячи на счёте. Всё.
— Ну займи у своей Гали. Тебе же не жалко для человека.
Отпускные ей начислили тридцатого июля — шестьдесят две тысячи, вместе с компенсацией за прошлогодние неотгулянные дни.
В тот же вечер он стоял на лоджии с телефоном на громкой и разговаривал с матерью. Дверь была приоткрыта, Марина гладила в комнате.
— Ма, я всё посчитал. Насос тебе возьмём, четырнадцать — это самый нормальный, «Малыш» этот уже никакой. Потом сетку на теплицу. Ну и Светке хоть двадцать отдать, а то она мне на работе в глаза не смотрит.
— А Мариночка что говорит? — спросила Нина Егоровна.
— А Мариночка ничего не говорит. Ей отпускные пришли, она их не считала ещё. Ма, ну это же семейные деньги, при чём тут говорит.
Марина поставила утюг на пятку.
Вышла на лоджию, взяла из его руки телефон и сказала в трубку:
— Нина Егоровна, насос я вам куплю. Четырнадцать так четырнадцать. А остальное — нет.
В трубке помолчали.
— Мариночка, — сказала свекровь тем голосом, которым говорила всегда, — я ведь ничего не просила. Мне ничего не надо. Мне бы только до осени дожить спокойно. Лерик у меня добрый, он последнее отдаст, а вы его пилите.
Свекровь позвонила сама, в пятницу, в обед.
— Мариночка, я тут подумала. Никиточка на третий курс перешёл, ему в Рязани жить где-то надо, он у Жанны в Кораблине как в деревне сидит. Вы бы его прописали к себе, а? Комната-то стоит пустая, Артёмка ваш всё равно на квартире.
— Прописать — это в собственность лезть, Нина Егоровна.
— Да какая собственность! Бумажка одна! Мариночка, ты чужая, что ли? Мы же семья. Я вам в девяносто девятом коляску покупала, я всё помню.
— Коляску помню и я. Спасибо.
— Ну вот, а ты жадничаешь на прописку. Я Лерику скажу, он не такой.
Никита — сын Жанны, двадцать лет, учился на заочном и работал в шиномонтаже.
Юбилей Нины Егоровны справляли в Солотче, на даче. Семьдесят пять, стол во дворе, две сдвинутые скамейки, компот в трёхлитровках, гости — соседи по участкам, племянники, кума Валентина с мужем.
Свекровь сидела во главе в панаме с приколотой искусственной ромашкой.
Жанна привезла матери халат. Ценник с торца так и остался — шестьсот девяносто девять.
— Лерик у меня добрый, — говорила Нина Егоровна каждому новому подошедшему. — Лерик мой последнее отдаст.
К третьему часу Валерий развернулся к столу.
— Нет, вы послушайте! — начал он, и Марина поняла, к чему. — Мне на юбилее конторы приз выпал, набор косметический. Я его девчонке одной с работы отдал, у неё дела совсем плохо. И что вы думаете? Из-за банки крема истерику устроила, представляете? Из-за банки!
За столом засмеялись, потому что смеются всегда.
— А потом ещё цену в интернете нашла, — продолжал он. — Восемнадцать девятьсот! Ходит и мне эти восемнадцать девятьсот третий день в лицо суёт.
— Я цену назвала один раз, — сказала Марина ровно.
— Ну вот, началось, — Валерий развёл руками. — Дорогая, у нас праздник.
— Я скажу как есть, — вступила Жанна, поправляя вишенку в ухе. — Марина у нас хозяйка хорошая, но копейку любит больше мужа. У нас в роду такого не было. У нас мать в девяносто первом соседке последнее отдавала.
— Отдавала, — кивнула Нина Егоровна. — И не жалела.
Кума Валентина полезла в телефон.
— А у меня фотки с того юбилея есть, дочка прислала, она у вас в бухгалтерии сидит. Вот, гляньте, вот Валерий Иванович с коробкой стоит. А это рядом кто, беленькая?
— Дай сюда, — сказал Валерий.
— Это Света и есть, — сказала Тамара с другого конца стола, ни к кому не обращаясь. — Диспетчер наш.
— Так это ей коробочку и отдали? — Валентина повернула телефон к свету. — Ой, а она у тебя, Лерик, под руку держится.
— Она мне бумаги подавала.
Стало на две секунды тише, чем нужно.
— И вот ещё что при всех скажу, — Нина Егоровна отставила тарелку. — Мариночка, ты Никиточку пропиши. Он мальчик, ему учиться. Что тебе, жалко угла в трёх комнатах?
— Мама, — сказала Жанна, — я её уже просила. Она в блокнот записала и всё.
Марина положила ложку на скатерть.
— Нина Егоровна, септик здесь чей?
Стало тише по-настоящему.
— Ну ты сказала, — засмеялась свекровь. — Сынок ставил.
— Сынок ставил. Оплачивала я. Сто двенадцать тысяч, три года назад, из премии за инвентаризацию. И забор от бани до угла — сорок семь тысяч. Квитанции у меня в папке, могу привезти.
— Так это же в семью. Что ты считаешь-то.
— Считаю. Потому что вы говорите: Лерик последнее отдаст. А отдавал он не последнее и не своё.
Сергей, муж Жанны, молча отодвинул от себя стакан с компотом, встал и пошёл к калитке. Он там долго и без всякой нужды поправлял на машине дворники.
— Вот об этом я и говорю, — сказала Жанна в пустоту. — Всё посчитано до рубля.
Домой доехали молча. Он сразу вышел на лоджию с телефоном, поставил на громкую и оперся на перила. По-другому он говорить не умел.
— Светик, ну ты чего завелась. Не двести я тебе перевёл, а сто девяносто. Сто девяносто, Света. И в мае восемьдесят, ты не путай, и в июне двадцать пять. Я же считать умею.
Марина стояла в комнате, у шкафа, с руками в его белье, которое разбирала на глажку.
— Да ничего она не сделает, — говорил Валерий. — Пошумит и перебесится, двадцать шесть лет так. Квартира на мне оформлена, тут без вариантов. Она прописанная, и всё. Юрист сказал: ноль.
Он помолчал, послушал.
— Соглашение не подписала пока. Подпишет, куда денется. Ну куда она пойдёт, Света, ей пятьдесят один год.
Ещё пауза.
— Про коробку она узнала, да. От Тамарки, больше некому. Ну и пусть. Тебе нужнее было.
Ночью Марина открыла на телефоне приложение банка.
Его карту она видеть не могла. А сберегательный счёт могла — он был открыт на неё, просто карта привязана к нему. Так завели в двадцатом, когда он на своей всё спускал до двадцатого числа.
Двадцать первое июля, перевод по номеру телефона — сто девяносто тысяч. Получатель: Светлана Александровна Р.
Выше — её собственные пополнения. Двадцать пятого января двадцать, двадцать шестого февраля двадцать пять, двадцать восьмого марта восемнадцать, потом сорок — премия, потом опять по двадцать.
Восемьдесят в мае и двадцать пять в июне шли не отсюда. Их не было ни в одной бумаге. Они были только в его собственном голосе с лоджии.
Марина сфотографировала выписку.
Потом полезла в переписку с ним, в самый низ, и листала долго, пока не нашла август семнадцатого года.
«Мариш, я матери сказал, что квартиру мы на тётю Полю считай что купили. Без её скопинской мы бы эту не взяли никогда. Я это помню и всегда буду помнить, ты не думай».
Скриншот. Дата видна.
Потом сняла с полки папку: свидетельство о праве на наследство, договор по Скопину, договор по Зубковой, справка банка о поступлении миллиона трёхсот на её счёт семнадцатого марта.
Одиннадцать дней между сделками. Одиннадцать.
Жанна приехала в среду, снова за банками, и они с Валерием сидели на кухне, когда Марина вернулась с работы.
Она поставила сумку. Достала телефон, положила экраном вверх на стол, рядом с блокнотом.
— Валера, я повторю, что ты в субботу сказал на лоджии. Ты громко говоришь, тебя из комнаты слышно.
Он выпрямился и заулыбался тем голосом, который у него был для гостей:
— Мариночка, ну что ты придумываешь.
— Ты сказал: не двести, а сто девяносто. Сто девяносто есть в выписке, вот оно, двадцать первого июля, получатель Светлана Александровна. И ты сказал: в мае восемьдесят, в июне двадцать пять. Этого в выписке нет. Это твои слова.
— И что ты хочешь? Медаль? — улыбка ещё была на лице, а голос уже пошёл другой. — Да, помогал. Человеку помогал, а не тебе на железки в рот!
Маска догоняла его с опозданием, и всем было видно, как она догоняет.
— Ты сказал: пошумит и перебесится. Ты сказал: квартира на мне, тут без вариантов, она прописанная, и всё. Ты сказал: соглашение подпишет, куда денется. Ты сказал: ей пятьдесят один год.
— Я так не говорил.
— Говорил. И ещё сказал: тебе нужнее было.
Валерий встал, задел столешницу, блокнот съехал и упал открытой стороной вниз.
— Жанна, — сказала Марина, не поворачивая головы. — Ты про май знала?
Золовка на секунду замялась и этим ответила.
— Он говорил, что бабе на платёж дал, — сказала она наконец. — Марин, я тут при чём? Я мимо проходила.
— Ты в мае у него три тысячи взаймы просила. Или он у тебя. Матери его в субботу ты рассказывала, что Лерик из зарплаты не берёт ни копейки. Мне на этой кухне — что он у тебя трёшку просил. Одно из двух неправда.
Жанна поднялась, взяла две банки и вышла в коридор. Обуться она успела быстро.
Утром Валерий вёл себя тихо. Сварил себе кашу, впервые за год, и оставил кастрюлю в мойке.
— Мариш, — сказал он от порога. — Ну давай так. Ты подписываешь соглашение, а я больше Светке ни рубля. Вообще. И на насос матери сам возьму, из премии.
— То есть за квартиру.
— Ну почему за квартиру. По-семейному. Мать успокоится, я успокоюсь.
— А колесо?
— Колесо-то тридцатку всего, — сказал он и сам не заметил. — Ну это уже другое, Мариш, это машина, она без машины до Рыбного не доедет.
Он ушёл. Марина взяла отгул на пятницу.
В банке ей сделали справку о переводе от двадцать первого июля с реквизитами получателя и выписку по счёту за полтора года. Восемнадцать минут она потом говорила с юристом, которого дала Галя из соседнего отдела.
Он сказал то, что Марина уже знала, но хотела услышать от человека с дипломом.
Квартира куплена в браке, оформлена на мужа — по умолчанию считается совместной. Но миллион триста из двух восьмисот пятидесяти — её личные, наследственные, статья тридцать шестая Семейного кодекса. Наследство продано семнадцатого марта, деньги прошли по её счёту, новая квартира куплена двадцать восьмого, цепочка прослеживается. Личное остаётся личным. Делится только то, что добрали ипотекой и платили из зарплат.
По его прикидкам выходило: сорок шесть процентов — её отдельно, плюс половина от остального. Около трёх четвертей.
— Соглашение, если бы вы подписали, оспаривать пришлось бы долго и за деньги, — сказал юрист. — Так что хорошо, что не подписали. Регистрация — не право собственности, прописка мужа ни на что тут не влияет. И прописать в квартиру он никого не может: вы супруга, доля в общем имуществе у вас есть, без вашего согласия он не распорядится.
Про сто девяносто тысяч он сказал: расписки нет, но перевод с её счёта третьему лицу, не на нужды семьи, при разделе можно поставить в зачёт. Справка есть, счёт на неё. Работать можно.
Про восемьдесят и двадцать пять сказал: пока это только слова, но если он их повторит при свидетелях, будет и это.
В пятницу вечером Марина собрала две сумки и пакет. Артём жил на съёмной однушке в Канищеве, освободил ей раскладной диван и сказал: мам, я тебе это три года говорил.
Валерий пришёл в половине девятого, увидел вещи у порога.
— Ты чего, к матери своей, что ли?
Марина положила на стол копию свидетельства о праве на наследство, справку из банка и лист со своими цифрами. Сверху — скриншот его сообщения от августа семнадцатого года.
— Читай. Твоё, — сказала она. — «Без её скопинской мы бы эту не взяли никогда».
Он взял листок, посмотрел на дату. Сел.
— Миллион триста из двух восьмисот пятидесяти — мои личные. Одиннадцать дней между сделками, всё видно по счёту. Дальше через суд. Соглашение на столе, я его не подписала и не подпишу.
— Мариш, ты рехнулась. Из-за банки крема.
— Из-за банки крема, — согласилась она. — Ключи от «Гранты» я забираю. Машина на меня оформлена, ездить пока буду я. Делить будем там же, где остальное.
— И я, значит, на автобусе?
— Двадцать первого числа на счёте было двести четырнадцать. Ты решал один. Теперь я одна решила.
Она вышла и закрыла дверь не хлопнув, потому что торопиться было некуда. «Гранта» стояла у второго подъезда, за баками, как всегда.
Свекровь позвонила в воскресенье.
— Мариночка, ты вернись. Он не ест ничего.
— Ест.
— Мариночка, я тебя как дочь. Я тебе халат хотела отдать новый, мне Жанночка привезла, он мне велик. Ну ты подумай, куда ты в свои годы.
— Нина Егоровна, я вам насос куплю, как обещала. Четырнадцать. Больше по этому телефону обсуждать нечего.
Свекровь замолчала первой.
Через две с половиной недели Валерий позвонил сам.
Не про соглашение и не про суд.
— Мариш, квитанции пришли, там за июль пять шестьсот и ещё какая-то по капремонту, отдельной бумажкой. Где эта карта, с которой ты платила? И холодильник гудит, как трактор. Ты мастера того знаешь, армянина? Телефон скинь.
— Нет.
— Мать спрашивает, поедешь картошку копать? Она обижается. И Жанна с ней поругалась из-за халата этого, теперь не ездит вообще, представляешь? Родная дочь.
Марина слушала.
— И это, — сказал он вдруг. — Светка в филиал перевелась, в Рыбное. Отдавать пока не может, у неё там квартплата дороже. Но она отдаст, ты не думай, я же не подарил.
— Ты подарил, — сказала Марина.
— Мариш, ну какая тебе теперь разница.
— Никакой.
Она положила трубку. Открыла блокнот и дописала снизу восьмым пунктом: «справка от 21.07 — второй экземпляр, юристу в понедельник». Убрала блокнот в сумку и застегнула молнию.
