Илья жалел, что женился, примерно с третьего месяца после свадьбы.
Не то чтобы он не любил Аню. Любил, наверное. То есть, когда думал о ней, внутри делалось тепло и немного тревожно, как будто он забыл выключить утюг. Она была красивая, смешливая, готовила отличные сырники и смотрела на него так, словно он был самым умным мужчиной на свете. Всё в ней было правильное, удобное, нужное. Но Илье было с ней скучно.
Илья не хотел причинять ей боль. Он вообще никому не хотел причинять боль. Просто жизнь в его понимании – она не про диван и сериал по вечерам; жизнь – это когда ты в баре, и друг орёт тебе в ухо какую-то чушь, а ты уже на автомате поправляешь воротник рубашки, потому что заметил двух девчонок у стойки, и они поглядывают на вас с интересом. Он и сам не понимал, зачем ему этот интерес, – жене он не изменял, но этот флирт был как глоток ледяного пива в жару. Может, дело было в том, что внимание Ани текло к нему полноводной рекой, круглосуточно и без выходных, а тут надо было постараться. Илья чувствовал себя живым, только когда ему нужно было кого-то завоевать.
С Аней было легко. Она всему верила.
– Ты куда?
– Да Серёга попросил помочь с проводкой. Ты же знаешь, у него руки из одного места.
– Ты же не электрик.
– Ань, ну брось, что я, розетку не поменяю?
– Ладно, – говорила она и улыбалась. – Возвращайся скорее.
Илья выходил из квартиры с чувством, похожим на полёт. Не из-за того, что сейчас пойдёт пить с пацанами. А из-за того, что у него получилось, – он был виртуозом лжи, и это пьянило сильнее любого алкоголя.
Иногда, правда, посреди веселья наступала тишина. Не в баре – в нём самом. Он смотрел на экран телефона, где светилось её сообщение: «Я тебя люблю. Не задерживайся, пожалуйста». И что-то внутри обрывалось, как струна. Он представлял её одну в их съёмной двушке, в пижаме с покемонами, с чашкой остывшего чая. Она ведь ждала его. Всегда ждала. Это чувство было похоже на тошноту – острое, внезапное. Илья глушил его пивом или шотом чего-нибудь покрепче, и через полчаса снова хохотал, клал руку на плечо Максу и подмигивал рыжей официантке. Тошнота уходила. До следующего раза.
***
К истории с рыбалкой Илья готовился заранее. Не то чтобы это была какая-то особенная ложь – он врал Ане регулярно и, в общем-то, буднично, – но рыбалка требовала реквизита. Настоящий мужчина, вернувшийся с рыбалки, должен быть немного виноватым, немного уставшим и с обязательным трофеем. На самом деле он ехал с ночёвкой на дачу к друзьям, куда пригласили девчонок из бара. Илья чувствовал, что на этот раз всё может закончиться не только флиртом, и оттого предвкушал и нервничал сильнее обычного.
В четверг вечером он начал представление.
– Слушай, Ань, – сказал он, и голос его прозвучал небрежно, как будто он сообщал о необходимости купить хлеба, – Серёга зовёт на озеро на все выходные. Клёв, говорит, сумасшедший.
Аня стояла у плиты, помешивая что-то в сковородке. Лопатка в её руке замерла.
– На рыбалку, то есть?
– Ну да. Выезжаем вечером в пятницу, вернусь в воскресенье к вечеру.
Он ждал вопросов. Он был к ним готов. Серёга? Да с работы, ты его знаешь. Где озеро? Да я сам толком не понял, он говорил, я записывал, но там навигатор доведёт. Холодно ночью? У нас палатка утеплённая, не переживай.
Но Аня не спросила ничего.
Она посмотрела на него тем особенным взглядом, который Илья ненавидел: смотрела не в глаза, а куда-то в точку над его левым плечом – туда, где у нормальных людей находится ангел-хранитель, а у Ильи, видимо, сидел мелкий бес.
Илья почувствовал, как внутри поднимается раздражение – горячее, как изжога. Ну что ты смотришь? Я вру для тебя, понимаешь? А ты молчишь как дура! Он хотел, чтобы она закатила скандал. Чтобы закричала: «Я тебе не верю!» Тогда бы он взорвался в ответ, хлопнул дверью и ушёл с чистой совестью – ну а что, сама виновата, сама спровоцировала. Это была бы честная игра.
Но Аня не кричала.
– Хорошо, – сказала она и улыбнулась. – Только одежду тёплую не забудь, по ночам холодно.
Илья выдохнул. Он подошёл, обнял её сзади, уткнулся носом в макушку. От неё пахло чем-то домашним, беззащитным. Ему стало жалко её. Жалко до скрипа в зубах.
«Господи, за что ты меня так любишь», – подумал Илья.
Он отпустил её и пошёл собирать рюкзак, в который планировал закинуть чистую футболку и зубную щётку, – но для Ани нужно было создать шум. Илья громко хлопал дверцами шкафа, гремел какими-то коробками, даже достал с антресолей старый спальник. Спектакль продолжался.
***
Дача была классическая – с покосившейся печкой, умывальником за домиком и уличным туалетом. Самое подходящее место для человека, который только что виртуозно соврал жене и чувствовал себя абсолютно счастливым. Играла музыка – громкая, но недостаточно, чтобы заглушить мысли, поэтому Илья пил быстро, догоняя тот градус, когда мысли, наконец, отключаются. Макс уже дважды пытался рассказать какую-то историю про своего начальника, но Илья не слушал – он смотрел на девушку с рыжими волосами. Она была ничего: длинные ноги, короткое платье, смеётся, запрокидывая голову. Кольцо лежало в бардачке, а Аня сейчас, наверное, сидела в пижаме с покемонами и верила, что он ловит щуку.
От этой мысли его слегка передёрнуло. Не от стыда – от неудобства. Как будто в ботинок попал камешек. Илья выпил ещё и рассмеялся.
– Ты чего такой довольный? – крикнул Макс, перекрикивая музыку.
– Рыбалка удалась! – ответил Илья и пошёл к рыжеволосой, которая недвусмысленно стреляла в него глазами.
К полуночи Илья был пьян ровно настолько, чтобы мир стал тёплым и немного размытым по краям. Он целовался с ней, когда в кармане завибрировал телефон.
«Аня», – высветилось на экране.
Илья закатил глаза и сбросил. Через минуту телефон завибрировал снова. Теперь сообщение: «Возьми трубку. Это мама. Аня попала в аварию».
Он тут же перезвонил.
– Илья, Аня в больнице. Приезжай немедленно.
– Что случилось?! – закричал он.
– Её машина вылетела в кювет, – голос мамы срывался. – Я как раз у вас была, когда заехал этот твой Серёга, привёз дрель. Сказал, никакой рыбалки не было и в помине. Аня как услышала – белая стала. Я ей: куда ты на ночь глядя, ты же не знаешь, где он! А она телефон схватила, друзей твоих нашла, а там в историях эта ваша дача… И поехала. Я не удержала, Илья. Я не удержала.
Телефон в руке стал мокрым и скользким. Илья посмотрел на экран, как будто там могло быть написано что-то ещё – какое-то объяснение, инструкция. Но там высвечивалось только имя «Аня» и таймер звонка – сорок три секунды.
Музыка всё ещё играла. Макс всё ещё ржал. Девушка с рыжими волосами всё ещё обнимала Илью.
– Какая больница? – спросил Илья. Язык был ватный, губы не слушались.
– Первая городская.
Макс что-то крикнул ему вслед – кажется, «Ты куда, братан?» – но Илья не обернулся. Всё, что было с ним минуту назад, – смех, градус, рыжеволосая, – всё это осыпалось, как штукатурка, и осталась только голая, холодная реальность. Илья дышал ртом, как рыба, выброшенная на берег.
Она поехала его искать. Это он во всём виноват.
Он сел за руль. Завёл двигатель. И только тогда понял, что выпил слишком много и что теперь он сам – ходячая авария, ещё не случившаяся, но уже неизбежная. Но всё равно поехал.
Мама сидела на пластиковом стуле, сложив руки на коленях, как школьница, которую вызвали к директору. Пальцы сжимали ремешок сумки. Когда Илья подошёл, она подняла голову, и он увидел, что она плакала. Не так, как плачут в кино, – с красивыми дорожками туши по щекам. Нет, лицо у неё было опухшее, красное, почти чужое. Как будто горе стёрло с него все знакомые черты.
– Где она? – спросил Илья.
– В операционной.
– Что врачи говорят?
– Ничего. Ждите.
Он сел рядом. Его мутило – не от выпитого, а от того, что случилось с Аней. Он наклонился, упёрся локтями в колени и стал дышать ртом – медленно, считая до четырёх на вдохе и до шести на выдохе. Ему казалось, если он не будет считать, его просто вывернет на этот серый линолеум.
Мама молчала. Её молчание было страшнее крика. Крик можно перетерпеть, от крика можно закрыться. А молчание облепляло, как мокрая ткань, и не давало дышать.
Прошёл час. Может, больше. Илья перестал считать минуты, потому что время в больнице течёт иначе – оно не идёт вперёд, а наматывается петлёй вокруг одной и той же точки. Точка называлась «ты виноват».
Дверь операционной открылась. Вышел хирург – молодой, уставший, в голубой шапочке, съехавшей набок. Он стянул маску, и под ней оказалось лицо человека, который только что несколько часов спорил с чужой смертью и пока не знал, выиграл или проиграл.
– Муж? – спросил он, глядя на Илью.
– Да.
– Состояние тяжёлое, стабильное. Мы сделали всё, что могли. Ближайшие сутки – критические.
Он говорил сухо, будто зачитывал сводку. Но в конце вдруг замолчал, потёр переносицу и добавил тише:
– Характер травм тяжёлый. О многом смогу сказать только после дополнительных обследований. Но одно, боюсь, придётся принять уже сейчас: с высокой вероятностью детей у вашей жены не будет.
Илья услышал не все слова. Они звучали как что-то из учебника биологии, что-то не про Аню. Это про каких-то других женщин. Не про ту, которая хотела двоих детей, мальчика и девочку, и уже придумала им имена – Ваня и Маша.
– В каком смысле – не будет? – спросил он тупо.
– В прямом, – сказал врач. – Мне жаль.
Он ушёл. Мама сидела всё так же неподвижно, но теперь по её щекам снова текли слёзы – беззвучно, как вода по стеклу. Она, кажется, даже не моргала.
– Сынок, – сказала она. – Что же ты натворил…
Илья не ответил. Ему нечего было ответить. Но он знал: с этой минуты всё будет иначе. Не потому, что он исправится. А потому что теперь он должен.
***
Аня пришла в себя во вторник.
До этого были трое суток, которые Илья просидел на скамейке в коридоре, уходя только в туалет и к автомату с кофе. Кофе был отвратительный, но он пил его литрами, потому что это давало хоть какое-то занятие. На работу он не ходил. На звонки Макса не отвечал. Когда врач сказал, что Аня очнулась, Илья встал и почувствовал, что ноги не держат. Не от слабости – от страха. Он боялся её увидеть. Боялся её глаз. Боялся, что она спросит: «Ты был на рыбалке?» – и он не сможет соврать, потому что в больничных стенах ложь не работала.
Он вошёл в палату.
Аня лежала на кровати, и сначала он её не узнал – сломанная кукла. Лицо было чужое – серое, с жёлтыми разводами синяков. Приборы тихо пищали, отсчитывая её сердцебиение. И среди всего этого – глаза. Её глаза. Живые, ясные, смотрящие прямо на него.
Илья замер в дверях. Ему показалось, что между ними – пропасть, и он не знал, как перешагнуть. Он открыл рот, чтобы сказать что-то – «привет», «прости», «я здесь», – но из горла вышел только сиплый, невнятный звук.
Аня посмотрела на него. И улыбнулась. Так, будто он был не причиной её катастрофы, а спасательным кругом.
– Ты пришёл, – прошептала она. – Я знала, что ты придёшь.
Илья стоял и не мог пошевелиться. Ему казалось, что если он сделает шаг, то что-то внутри него сломается.
– Конечно, – выдавил он. – Куда бы я делся.
Он подошёл к кровати, взял её руку. Смотрел на её пальцы в своей ладони. Пальцы были холодные и очень тонкие.
– Я так испугалась, – сказала Аня. – Там, на трассе. Когда машина перевернулась. Я думала – всё.
– Не говори об этом, – попросил он.
– Я думала о тебе, – продолжила она, будто не слыша. – В последний момент.
Он ждал. Ждал, что вот сейчас она вспомнит, почему оказалась на той трассе. Что скажет: «Серёга приходил. Дрель». Что весь его карточный домик обрушится ей прямо в лицо. Но она не сказала. То ли не помнила последних часов перед аварией – так бывает, – то ли помнила, но выбрала не помнить. Илья так и не узнал никогда.
– Я здесь, – сказал он. – Я никуда не уйду.
– Обещаешь?
– Обещаю.
И это была правда. Он действительно никуда не уйдёт.
Аня закрыла глаза. Ресницы у неё были светлые, почти прозрачные, и на левом веке темнел синяк. Она дышала ровно, спокойно, как ребёнок. Казалось, она уснула. Он сидел и держал её за руку, пока она спала. За окном темнело. В коридоре чей-то голос звал медсестру. Он смотрел на Аню и впервые за долгое время чувствовал себя на своём месте. Не на чужом, не на временном, не на украденном. На своём.
***
Аню выписали через месяц. И началась новая жизнь. Та самая, о которой Аня мечтала всё это время: Илья больше никуда не уходил по вечерам, его телефон не разрывался от сообщений Макса и прочих друзей – он сам оборвал все контакты, молча, без объяснений. Он готовил, убирал, стирал, возил Аню на физиотерапию и обратно. По вечерам они смотрели сериалы, и он комментировал сюжетные повороты, а она смеялась, и её смех был почти таким же, как раньше. Почти.
Со стороны их жизнь выглядела идиллией. Соседки в лифте шептались: «Вы посмотрите, какой мужик-то золотой. Другой бы давно сбежал». Илья слышал это краем уха и ничего не отвечал. Золотой мужик. Знали бы они, из чего выплавлено его золото.
Он действительно стал образцовым. Таким, о каких пишут в женских романах и снимают душещипательное кино. Заботливый, терпеливый, нежный. Каждое утро начинал с того, что помогал Ане пересесть в коляску. Каждый вечер заканчивал тем, что целовал её в лоб перед сном. Один раз, всего один, она потянулась к нему – явно, по-женски, – но он мягко увёл разговор в сторону. «Тебе ещё нельзя, врачи сказали». Врачи ничего такого не говорили. Просто Илья не мог. При мысли о близости с ней его накрывало такой волной отвращения – не к ней, к себе, – что перехватывало дыхание.
Мечта Ани исполнилась. Муж был рядом. Муж не пил. Муж не врал.
Ну, почти. Она не знала только одного. Илья знал. Он помнил каждое слово хирурга в ту первую ночь – «с высокой вероятностью детей у вашей жены не будет» – и носил это знание в себе, как носят камень за пазухой. Иногда камень был тёплым, почти незаметным. Иногда – ледяным, острым, мешающим дышать.
Аня заговорила о детях.
Не сразу. Первые месяцы после выписки она была слишком занята реабилитацией – училась заново жить в своём новом теле. Но потом, когда стало ясно, что со временем она восстановится, сказала:
– Илья, давай родим ребёнка.
Он подавился чаем. Буквально – закашлялся, схватился за салфетку.
– Ты чего? – расстроилась она. – Не хочешь?
– Хочу, – сказал он. – Но тебе надо сначала восстановиться.
– Ну, я же не про прямо сейчас. Как назовём?
– Кого?
– Ребёнка. Если будет мальчик, я хочу Ваню. Ты же помнишь? Мы ещё до свадьбы говорили.
Он помнил. Ваня и Маша.
– Ваня – хорошее имя, – сказал Илья и улыбнулся.
Улыбка вышла кривая, но Аня не заметила. Она смотрела куда-то поверх его плеча, в своё прекрасное будущее, где она родит сына и будет счастлива. Илья смотрел на неё и чувствовал, как между ними вырастает стена. Не из камня, не из бетона – из его молчания. Прозрачная стена, которую она пока не видела.
Он встал, убрал посуду в раковину и включил воду. Под шум воды можно было не отвечать, не улыбаться, не врать. Он стоял, смотрел, как пена стекает с тарелки, и думал о том, что это его наказание.
