Ресторан назывался «Аврора», и в этот вечер он был снят целиком, от мраморного холла с огромной люстрой, свисавшей с потолка, до зимней террасы, где на столах стояли белые розы в высоких стеклянных вазах. Кристина сидела во главе длинного стола, покрытого льняной скатертью, и смотрела на пустые кресла справа от себя.
Два кресла! Для матери и отца. Она сама сказала распорядителю: «Эти два места для моих родителей». И вот сейчас, когда до начала банкета оставалось меньше пяти минут, эти два кресла выглядели как выбитые зубы в улыбке зала.
Кристине было двадцать три, и она это остро чувствовала, по тому, как гости посматривали в её сторону, как официанты обращались к ней чуть осторожнее, чем к остальным, будто она была не хозяйкой вечера, а девочкой, которая забрела не в свою сказку.
— Ещё раз поправишь причёску — останешься лысой, — сказала Лена, её подруга, садясь рядом с бокалом шампанского. — Это уже четвёртый раз за полчаса. Ты чего?
— Ничего. — Кристина отняла руку от волос. — Просто волнуюсь.
— Это заметно. — Лена помолчала, потом наклонилась ближе. — Твои точно не придут?
— Точно.
— А ты им звонила?
— Лена. — Кристина повернулась к ней. — Я звонила. И маме, и папе. Мама сказала: «Я не приду, и не проси». Папа вообще трубку не взял. Всё. Тема закрыта.
Лена откинулась на спинку стула и присвистнула.
— Ну и семейка у тебя. Без обид.
— Какие уж тут обиды.
Три месяца назад, в апреле, когда она сказала матери, что выходит замуж за Аркадия Львовича, в квартире на улице Свободы случилось то, что Кристина до сих пор вспоминала с тошнотворным чувством.
— Мам, я должна тебе кое-что сказать. Я выхожу замуж.
Мать в этот момент резала помидоры для салата, и нож в её руке остановился так резко, что лезвие осталось стоять в доске, как флаг, воткнутый в землю. Она повернулась очень медленно.
— За кого?
— Его зовут Аркадий. Аркадий Львович. Ему пятьдесят три.
Полотенце упало на пол. Мать не наклонилась за ним.
— Сколько?!!
— Пятьдесят три. Я знаю, как это звучит, но…
— Пятьдесят три?! — Мать повторила это так, будто цифра была не возрастом, а диагнозом. — Ты с ума сошла? Ты понимаешь, что ты сейчас сказала? Ему пятьдесят три! Мне сорок восемь! Он старше меня на пять лет! Даже твой отец моложе! Твой отец, Кристина, моложе!
— Мама, возраст не главное, мы с ним…
— Что «вы с ним»? Что у вас общего? Что? — Мать уже кричала, и голос у неё срывался на визг. — Ты отца решила заменить? Тебе двадцать три года! Двадцать три! Тебе надо искать ровесника, детей рожать, а ты себе нашла… нашла…
Она не смогла подобрать слово и замолчала.
— Я люблю его, — сказала Кристина тихо. — Понимаешь? Люблю. Мне с ним хорошо.
— Двадцать три и пятьдесят три! — Мать уже почти плакала. — Ты хоть понимаешь, что через десять лет ты будешь молодой женщиной, а он будет стариком? Ты будешь ему не жена, а сиделка! Ты об этом подумала, когда в постель к нему ложилась?
— Мама!
— Что «мама»? Что «мама»?! Думаешь, я не понимаю, чего ты под него легла? Он что, богатый, этот твой Аркадий Львович! Вот тебя и потянуло, как мотылька на свет! Нашла себе папика?
— Не смей так говорить!
— А как мне говорить? Как? — Мать гордо выпрямилась. — Значит, так. Если ты выйдешь за него, я этого не переживу. Слышишь? Не переживу. У меня сердце слабое, ты знаешь. Ты хочешь, чтобы я умерла на твоей свадьбе?
— Мама, не надо так…
— А как надо? Как надо, Кристина? Ты мне скажи, как надо! Что я скажу на работе? Что я скажу тёте Вале? Что моя дочь выходит за старика, который старше нас с твоим отцом? Ты об этом подумала?
— Он не старик.
— А кто он? Кто?! — Мать всплеснула руками. — Тридцать лет разницы, Кристина! Это не муж, это дедушка! Ты что, не могла себе найти нормального парня? Чтобы всё как у людей?
— Я не искала «как у людей». Я искала своего человека.
— Ну и нашла. — Мать вытерла лицо ладонью, и от этого жеста она вдруг стала старой, усталой, какой Кристина её никогда не видела. — Нашла. Поздравляю. Только знаешь что? Я на это смотреть не буду. И отец не будет. Мы тебя не благословляем.
Кристина тогда выбежала из квартиры, не попрощавшись. Всю дорогу до дома тряслась в метро и думала о том, что самое обидное в этом разговоре было даже не то, что мама её не услышала, а то, что мама так быстро и так легко нашла самое пошлое, самое грязное объяснение её чувствам.
Через неделю мама позвонила и сказала, что у неё был сердечный приступ, что её возили в больницу и что если Кристина хоть немного думает о ней, то она должна одуматься. Кристина приехала, просидела у постели три часа, слушала, как мама жалуется на давление, на то, что не может спать, на то, что соседка тётя Валя «уже всё знает, представляешь, весь подъезд уже всё знает», и в конце концов сказала:
— Мам, я не могу отменить свадьбу. Я его люблю.
Мать отвернулась к стене и больше с ней не разговаривала. Только перед уходом, когда Кристина уже стояла в дверях, она произнесла в подушку, не поворачивая головы:
— Тогда считай, что у тебя нет матери. Я тебе жизнь дала, а ты мне вот так отплатила. Я этого не заслужила.
С отцом вышло ещё хуже. Отец у Кристины был человеком немногословным, привыкшим всё решать молча и быстро. Когда он узнал, что его будущий зять старше его, он сказал одну фразу, которую Кристина запомнила наизусть:
— Значит, так. Я с ним за одним столом сидеть не буду. Он мне не зять и на свадьбу твою я не приду. Всё, разговор закончен.
С тех пор он не отвечал на её звонки.
И вот теперь она сидела в «Авроре» в свадебном платье, с причёской и смотрела на два пустых кресла. Гости уже собирались — человек сорок, родственники Аркадия, его друзья, несколько её подруг, тётя Света, двоюродная сестра матери, которая молча села в угол и теперь пила шампанское с таким видом, будто пришла на похороны. Кристина знала, что тётя Света шпион матери.
Аркадий сидел с чуть насмешливым выражением лица, которое она любила больше всего. Он наклонился к ней, и она почувствовала запах его парфюма — что-то древесное, горьковатое.
— Волнуешься? — спросил он.
— Немного. — Она улыбнулась, хотя внутри у неё всё было натянуто, как струна. — Мама с папой не пришли.
— Я вижу. — Он сказал это просто, без драмы. — Ты не должна из-за них расстраиваться сегодня. Это их выбор, не твой.
— Я знаю. Просто я думала, что когда они увидят тебя… ну, что они поймут. Что это серьёзно.
— Они поймут, — сказал Аркадий спокойно. — А если не поймут, то это их беда, а не твоя.
Кристина кивнула и вдруг поймала себя на том, что ищет глазами ещё одно кресло. То, где сидела женщина в тёмно-синем платье, лет двадцати восьми, с короткой стрижкой и плотно сжатыми губами. Это была Даша, дочь Аркадия от первого брака. Она пришла, потому что Аркадий настоял, и сидела с таким лицом, будто её заставили смотреть на что-то неприличное. Время от времени она бросала взгляд в сторону Кристины — короткий, оценивающий, как смотрят на вещь в магазине, прикидывая, стоит ли она своих денег.
Церемония началась в семь. Ведущий, молодой парень с микрофоном, что-то говорил про любовь, про то, что сердца находят друг друга. Кристина слушала его вполуха, а сама думала о том, как странно всё устроено: вот она стоит рядом с мужчиной, которого любит, вот на ней платье, о котором она мечтала с шестнадцати лет, вот вокруг люди, которые улыбаются и поднимают бокалы, — и всё это должно было бы быть счастьем, но внутри у неё сидел холодный, колючий комок, и комок этот назывался «а что, если они правы».
Когда ведущий сказал «вы можете поцеловать невесту», Аркадий поцеловал её и зал захлопал. Кристина улыбнулась и посмотрела в сторону тёти Светы. Та не хлопала. Тетка сидела, сложив руки на коленях.
Первый тост сказал друг Аркадия, седой мужчина в очках, — что-то про то, что «Аркадий наконец нашёл своё счастье», и Кристина почувствовала, как эти слова режут её слух: «наконец нашёл» — так говорят о человеке, который долго болел и вот поправился. Второй тост сказала Лена, которая говорила быстро, много и не очень складно, но зато искренне. Кристина была ей благодарна уже за то, что она не сказала ни слова про возраст.
А потом была музыка. Аркадий повёл её в центр зала, и они танцевали под какую-то старую песню, которую он выбрал сам, — что-то из восьмидесятых, что Кристина слышала разве что в машине у отца, когда была маленькой. Аркадий держал её за талию уверенно, чуть тяжеловато, и она думала о том, что вот сейчас, в эту минуту, всё правильно: его рука, его дыхание над её ухом, а все эти люди с их взглядами и шёпотом не имеют к этому никакого отношения.
— Ты красивая, — сказал он тихо, почти в самое ухо. — Самая красивая женщина в этом зале.
— Это ты так говоришь, потому что я теперь твоя жена.
— Я это говорю, потому что это правда. — Он чуть отстранился и посмотрел на неё. — Кристина. Перестань думать о них. Они не стоят твоих нервов.
— Я стараюсь.
— Старайся лучше.
Она засмеялась, и на секунду ей действительно стало легче. А потом она подняла глаза и увидела, что Даша стоит у колонны, с бокалом в руке, и смотрит прямо на неё, не отводя глаз.
Кристина извинилась перед Аркадием, сказала, что ей нужно поправить платье, и пошла в сторону туалета. Туалет в «Авроре» был шикарный — зеркала в полный рост, мраморные раковины, свежие лилии в вазах. Кристина уже почти дошла до двери, когда услышала за спиной шаги.
— Кристина.
Она обернулась. Даша стояла в двух шагах.
— Даша. Привет. Спасибо, что пришла.
— Я пришла, потому что папа попросил. — Даша говорила почти вежливо, но в этой вежливости было столько холода, что Кристина поёжилась. — Не потому, что я хотела.
— Я понимаю, что тебе непросто…
— Ты ничего не понимаешь. — Даша сделала шаг вперёд, и Кристина невольно отступила. — Ты думаешь, что ты первая, кто на него вешался?
— Даша, я не…
— Ты знаешь, сколько таких было? — Даша говорила тише. — Я тебе скажу. Много. Очень много. И все они тоже говорили, что любят его. Но они любили его квартиру на Патриарших, его машину, его счета.
— Я не такая, как они.
— Ага. — Даша усмехнулась, и усмешка у неё была некрасивая, кривая. — Конечно. Ты особенная. Ты его любишь, а не деньги. Какой же бред! Знаешь, как кончили предыдущие бабы?
Кристина молчала. Она чувствовала, как у неё горят щёки.
— Папа их выгонял. — Даша сказала это почти с удовольствием. — И вот теперь появилась ты. Стоишь тут в белом платье и делаешь вид, что ты навсегда.
— Я и есть навсегда.
— Да ну? — Даша прищурилась. — А ты знаешь, что папа хранит все фотографии? Всех своих жён и подруг? У него альбом такой, в шкафу, в кабинете. Он вас коллекционирует. Ты скоро ему надоешь и станешь еще одной фотографией в альбоме.
Кристина почувствовала, как к горлу подкатывает комок, и ей стало трудно дышать. Она не знала про альбом. Она вообще не думала о том, что у Аркадия была какая-то другая жизнь, другие женщины.
— Это не твоё дело, — сказала она, и голос у неё дрогнул. — Это наша с ним жизнь. Не твоя.
— Ошибаешься. — Даша поставила бокал на мраморную полку и посмотрела на неё в упор. — Это моя жизнь тоже. Потому что это мой отец. И я не собираюсь смотреть, как очередная выскочка из ничего делает себе состояние.
— Я не из-за денег…
— Конечно, не из-за денег. — Даша ехидно улыбнулась. — Ты из-за любви. Из-за большой, чистой любви. Только вот скажи мне, Кристина, — а ты бы вышла за него, если бы он был слесарем? Если бы он жил в двушке на окраине и ездил на автобусе? Ты бы его полюбила? Ты бы стояла сейчас в этом платье?
Кристина открыла рот и не смогла ничего сказать. Она хотела сказать «да», хотела сказать «конечно», хотела сказать, что деньги ничего не значат, что она полюбила его за глаза, за голос, за то, как он слушает, за то, как он умеет молчать, — но слова застряли где-то в горле, потому что она вдруг поняла, что не знает ответа. Не знает. И от этого понимания ей стало так стыдно, что она отвернулась.
— Вот то-то и оно. — Даша взяла свой бокал и пошла к выходу, и уже в дверях обернулась. — Знаешь, что я тебе скажу? Я не буду с тобой воевать. Подожду, пока он сам увидит, что ты из себя представляешь. А я всегда буду рядом с ним. Я его дочь, а ты никто.
Она ушла. Кристина стояла у зеркала, смотрела на своё отражение — белое платье, причёска, макияж, — и видела перед собой совсем другого человека. Не счастливую невесту, а девочку, которая забрела не в свою сказку и теперь не знает, как из неё выбраться.
Она вернулась в зал через десять минут с улыбкой, приклеенной к лицу. Села за стол, взяла бокал, отпила шампанского и стала смотреть, как гости танцуют.
Тётя Света подошла к ней через полчаса.
— Кристиночка, — сказала она, усаживаясь рядом, и от её голоса у Кристины сразу заныло под ложечкой. — Я хотела тебе сказать. Мама твоя звонила. Спрашивала, как тут.
— И что ты сказала?
— А что я скажу? — Тётя Света развела руками. — Сказала, что всё красиво. Ресторан хороший, гостей много. Она послушала и положила трубку.
Тётя Света вздохнула и посмотрела на неё с той жалостью, от которой Кристине хотелось встать и уйти.
— А ты, Кристиночка, точно уверена? Мужик-то хороший, я не спорю. Но тридцать лет, Кристина. Тридцать. Ты вон молодая, красивая, тебе ещё детей рожать…
— Тётя Света, я уже замужем. И потом, это моя жизнь.
— Твоя, твоя. — Тётя Света покачала головой. — Только вот когда ты ему через десять лет ночной горшок подавать будешь, ты вспомнишь, что я тебе говорила. А мать с отцом не враги тебе. Они просто боятся, что ты себе жизнь сломаешь. Ты пойми: ему пятьдесят три, а тебе двадцать три. Это же не разница, это пропасть.
— Мы её перепрыгнули.
— Ну-ну. — Тётя Света встала. — Дай Бог, чтобы ты была права.
Она ушла, а Кристина осталась сидеть, сжимая в руке бокал, и думать о том, что вот сейчас, в этот самый момент, в этом красивом зале, среди цветов и музыки, она чувствует себя так, будто стоит на сцене и играет роль, а зрители в зале ждут, когда она ошибётся.
Аркадий подошёл к ней, когда гости уже изрядно выпили и танцы стали менее чинными.
— Ты весь банкет сама не своя. — Он сел рядом, и его рука легла на её руку. — Что случилось? Даша что-то сказала?
Кристина вздрогнула.
— С чего ты взял?
— Я её знаю. — Аркадий помолчал. — Она говорила с тобой?
— Говорила. — Кристина посмотрела на него. — Она сказала, что ты хранишь альбом с фотографиями всех своих женщин. Это правда?
Аркадий не отвёл глаз. Он вообще никогда не отводил глаз, и это было одной из тех вещей, за которые она его любила.
— Правда.
— И ты его смотришь?
— Иногда. — Он сказал это так спокойно, что ей захотелось его ударить. — Это не то, что ты думаешь. Это просто память. Мне пятьдесят три года, у меня была жизнь до тебя.
— А Даша говорит, что всех, кто был до меня, ты выгонял.
— Даша говорит много чего. — Аркадий вздохнул. — Она привыкла быть единственной женщиной в моей жизни. А тут появилась ты. И она не знает, что с этим делать.
— Она сказала, что я никто. Что я уйду,.
— А ты уйдёшь?
Кристина посмотрела на него, на морщинки у глаз, и вдруг поняла, что не может сказать «нет» так же уверенно, как говорила это себе ещё утром.
— Я не знаю, — сказала она честно.
Аркадий молчал. Он молчал так долго, что Кристине стало страшно.
— Тогда, может быть, нам не стоило это начинать, — сказал он наконец, и голос у него был ровный, спокойный, как всегда. — Если ты не уверена.
— Я не это имела в виду…
— А что ты имела в виду? — Он повернулся к ней с нехорошим блеском в глазах. — Кристина, послушай меня. Я не мальчик и не буду тебе доказывать, что я тебя люблю, и не буду ждать, пока ты докажешь это мне. Я уже проходил через это. Не надо сидеть и смотреть на меня, как будто я тебя заставляю.
— Ты меня не заставляешь.
— Тогда в чём дело?
Кристина не знала, что сказать. Она смотрела на него и понимала, что он прав: он действительно не мальчик, и он не будет её уговаривать, и он не будет ждать, пока она разберётся в себе.
— Я же вышла за тебя, — сказала она, и голос у неё дрогнул, но она заставила себя смотреть ему в глаза. — И не хочу отказываться от любви из-за того, что кто-то другой считает, что это неправильно.
Аркадий смотрел на неё несколько секунд, а потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда пойдём танцевать.
Он встал и протянул ей руку, и Кристина взяла её, и они пошли в центр зала, где музыка играла что-то медленное. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза.
А потом, когда танец закончился и она подняла голову, она увидела, что Даша вышла.
Кристина посмотрела на Аркадия.
— Твоя дочь ушла, — сказала Кристина.
— Я знаю.
— Она вернётся?
— Вернётся. — Аркадий улыбнулся, и улыбка у него была усталая. — Она всегда возвращается. Она моя дочь.
Гости расходились к полуночи. Кристина стояла у выхода, прощалась, принимала поцелуи и пожелания, и улыбалась так, что у неё болели щёки. Тётя Света поцеловала её в лоб и сказала: «Ну, дай Бог». Лена обняла и шепнула: «Все, ты теперь в шоколаде». Седой друг Аркадия пожал ей руку и сказал: «Береги его».
Все они ушли, и зал опустел, и остались только официанты, которые убирали посуду.
Аркадий ждал её у машины. Она вышла на улицу, вдохнула холодный ночной воздух, и в этот момент телефон в её сумочке завибрировал. Она достала его и увидела сообщение от матери. Одно слово:
— Поздравляю.
Кристина смотрела на экран несколько секунд, а потом убрала телефон и пошла к машине, где её ждал муж.















