Утро выдалось сырым и серым, как нестираная простыня. Марина тащила Соню за руку через двор, перепрыгивая через лужи, которые за ночь разлились по асфальту. Соня, которой было четыре с половиной, требовала, чтобы ей тоже разрешили прыгать, а не перетаскивали, как мешок с картошкой.
— Мам, ну мам, я сама, — тянула она, упираясь кроссовками в мокрый бетон.
— Соня, мы опаздываем, давай быстрее, потом попрыгаешь.
— Когда потом?
— Вечером. Вечером попрыгаешь.
— Ты всегда так говоришь, — Соня надула губы.
Марина, вздохнув, остановилась, присела перед ней на корточки, поправила съехавшую шапку.
— Хорошо. Вот сейчас дойдём до крыльца, и я тебе разрешу попрыгать. Договорились?
Соня задумалась, потом кивнула с важным видом, будто принимала судьбоносное решение, и они пошли дальше. У самых дверей садика Марина увидела мужчину с девочкой примерно Сониного возраста. Девочка скакала рядом с ним, держась за его руку, и что-то ему рассказывала, заглядывая в лицо, а он слушал, наклонив голову, и улыбался.
Они столкнулись на крыльце. Не буквально, но так, что пришлось обойти друг друга, и мужчина придержал дверь, пропуская Марину с Соней вперёд. Это было настолько обычное, бытовое движение, что Марина даже не обратила бы на него внимания, если бы не Соня, которая вдруг замерла и уставилась на девочку.
— Привет, — сказала девочка, — я Даша. А ты?
— Соня, — ответила Соня, вдруг застеснявшись, прижалась к маме.
— А я в старшую группу хожу, а ты?
— Я тоже.
— А ты вчера была? Я тебя не видела.
— Я болела. У меня горло болело.
— А у меня живот болел, — с гордостью сообщила Даша, — но не сильно.
Марина переглянулась с отцом девочки, и он улыбнулся открыто, спокойно. У него были такие глаза, серые с каким-то тёплым оттенком, что Марина невольно улыбнулась в ответ.
— Вы новенькие? — спросил он. — Я Илья. Дашин папа.
— Марина. Сонина мама. Нет, мы не новенькие, мы тут с сентября, просто… болели часто.
— Понятно. Ну, если что, Даша у нас общительная. — Он кивнул на девочек, которые уже отошли на пару шагов и о чём-то шептались. — Вон, уже спелись.
Марина засмеялась.
— Похоже на то.
Они ещё постояли немного, глядя, как девчонки возятся у крыльца, и Марина поймала себя на мысли, что ей не хочется уходить. Не из-за него, а просто… Просто утро было серое и мокрое, и разговор этот был как глоток чего-то, чего у неё давно не было — с тех пор, как она развелась с Денисом, с тех пор, как начались эти бесконечные съёмные квартиры, переезды, скандалы и эта жизнь, в которой она всё время чувствовала себя виноватой.
— Ладно, — сказал Илья, — нам пора. Даш, пошли, а то опоздаем.
— Я не хочу, — заныла Даша.
— Даш.
— Ну пап.
— Даша.
Девочка вздохнула и пошла к нему, но перед этим помахала Соне.
— В групппе поиграем?
— Ага, — Соня помахала в ответ.
Марина взяла Соню за руку и повела в здание, и когда они проходили мимо Ильи, он сказал:
— Может, увидимся ещё.
— Может, увидимся, — сказала Марина.
И они увиделись.
Сначала это было просто — встречи на крыльце, разговоры о детях, короткие, ни к чему не обязывающие. Потом они начали задерживаться, и в какой-то момент Марина обнаружила, что они стоят уже полчаса на улице и всё говорят и говорят. Илья рассказывает про свою работу — он был водителем-дальнобойщиком, ездил по стране, а Даша оставалась с его матерью, когда он был в рейсах, и в его словах была такая обнажённая честность, что Марина слушала и чувствовала, как в ней что-то оттаивает.
— А жена? — спросила она однажды, не думая, просто потому что уже не могла не спросить.
Илья помолчал, потом сказал:
— Умерла. Роды были тяжёлые, врачи не справились. Даша выжила, а Наташа… — Он замолчал, посмотрел куда-то в сторону, в мокрый двор, где лужи отражали серое небо. — Я один. Мама помогает, приезжает, когда может. А так один.
Марина не знала, что сказать. Она хотела сказать, что понимает, но её Денис был жив, здоров, просто подлец, и это было совсем другое. Она хотела сказать, что ему тяжело, но это было бы так банально, так ничтожно по сравнению с тем, что он только что рассказал, что она промолчала.
— Ты извини, — сказал Илья, — я не хотел грузить.
— Ты не грузишь. Просто… это очень тяжело. Я даже представить не могу.
— Никто не может, пока не окажется на моём месте. — Он попытался улыбнуться. — Ладно. Что-то я в грустное ушёл. Давай о чём-нибудь другом.
И они говорили о другом —о дурацких правилах в садике, о том, что Соня не ест суп, а Даша не ест кашу, и это было легко и просто.
Они начали гулять вместе по выходным — сначала просто в парке, с детьми, потом в кафе, где девчонки ели мороженое, а они пили кофе, потом на набережной, где было ветрено и Соня просилась на руки, а Даша бегала впереди. Илья брал Соню на закорки, и она визжала от восторга, а Марина смотрела на них и думала, что вот же — вот же бывает так.
А потом как-то незаметно стало, что они проводят вместе всё свободное время, что Илья звонит ей вечером, когда Даша уже спит, и они разговаривают по часу. Марина ловит себя на том, что ждёт этих звонков, что улыбается телефону, что Соня спрашивает: «А дядя Илья придёт? А Даша придёт?» — и она отвечает: «Придут, придут», и в этом «придут» больше тепла, чем во всей её прошлой жизни с Денисом.
Илья был спокойный, надёжный, несуетливый. Он всегда думал о ней и о Соне — привозил продукты, когда ездил в рейс, привозил какие-то гостинцы из других городов. Марина принимала это как должное, и ей было легко с ним — по-настоящему легко, без этой вечной нервотрёпки, без того, чтобы быть настороже, без ожидания удара.
Однажды он сказал:
— Марин, переезжай ко мне.
Она не сразу поняла.
— В смысле?
— В прямом. У меня квартира трёшка, места хватит. Зачем ты снимаешь эту однушку, платишь деньги? Я тебе не чужой. Переезжай.
— Илья, это… это серьёзно.
— Я и не шучу. — Он смотрел на неё прямо, без всяких там ужимок. — Я тебя люблю, Соню люблю. Даша к тебе привязалась. Давай жить вместе. А потом, если всё нормально пойдёт, распишемся. Я не тороплю, но… зачем тянуть?
Марина молчала. Внутри было и страшно, и радостно. Она подумала о Денисе, о том, как всё начиналось с ним — тоже красиво, тоже с обещаниями, и чем кончилось. Но Илья был не Денис. Илья был другой. И она хотела верить, что на этот раз всё будет по-другому.
— Хорошо, — сказала она. — Давай попробуем.
Квартира Ильи была большой, светлой, с высокими потолками. Он сам делал ремонт, когда-то давно, ещё с Наташей, и с тех пор здесь мало что изменилось, только детская, которую он переделал после рождения Даши. Марина перевезла свои вещи, Сонины игрушки, книги. Первое время ей казалось, что она попала в другую жизнь — жизнь, где всё будет хорошо.
Даша приняла их спокойно. Она была общительная, открытая, и Соня, которая обычно долго привыкала к новым людям, с ней быстро сошлась. Они играли вместе, ссорились и мирились, как все дети. Марина смотрела на них и думала, что, наверное, так и должно быть, что вот она — семья, настоящая, большая, и всё будет хорошо.
Но шли недели, и что-то начинало царапать. Сначала мелко, почти незаметно, так, что Марина сама себе не верила, что это что-то значит.
В магазине Илья купил Даше куклу — большую, в коробке, с блёстками на платье, из тех, что стоят как половина продуктовой корзины. Соня стояла рядом и смотрела на эту куклу огромными глазами, и Илья сказал:
— А тебе что?
Соня растерялась, потом тихо сказала:
— Мячик.
Он взял с полки дешёвый резиновый мяч, жёлтый с красными полосками, и протянул ей.
— Держи.
Соня взяла, но смотрела она на куклу, которую Даша уже вовсю тискала. Марина почувствовала, как что-то внутри неё дёрнулось, но она прогнала это, сказала себе, что Илья просто не подумал, что он не специально, что это мелочь.
Потом было мороженое — Даше шоколадное в вафельном рожке, Соне — фруктовый лёд в стаканчике.
Потом Илья купил Даше новые кроссовки — яркие, дорогие, а Соне достались её старые, уже немного жавшие. Марина тогда сказала:
— Илья, Соне тоже нужны кроссовки.
— Купим, — сказал он. — Потом.
«Потом» не наступало.
Он водил Дашу в бассейн, на гимнастику, на рисование. Соня оставалась дома, и когда Марина спрашивала, почему бы и Соню не записать, Илья пожимал плечами:
— Ну, это же Дашины секции. Пусть Соня тоже что-то выберет.
— А ты не можешь найти для неё что-нибудь?
— Я думал, ты сама займёшься. Это же твоя дочь.
«Твоя дочь». Марина слышала в этом что-то такое, что заставляло её сжиматься, хотя внешне она оставалась спокойной.
Она начала замечать больше. Как Илья покупает Даше сладости и не предлагает Соне. Как он хвалит Дашу за рисунки, а Сонины даже не смотрит. Как он говорит «мы» — про себя и Дашу — и «вы» — про Марину и Соню, и это «вы» было холоднее, чем любое слово.
Она попробовала поговорить.
— Илья, мне кажется, ты как-то… неодинаково к девочкам относишься.
Он удивился, по-настоящему:
— В смысле?
— Ну, Даше ты покупаешь одно, Соне другое. Дашу водишь везде, Соню нет. Она это чувствует, ей четыре года, она всё понимает.
Илья нахмурился.
— Марин, ну ты что, я же не специально. Даша моя дочь, я её знаю с рождения, я к ней привык. А Соня… Я стараюсь, правда. Но ты же понимаешь, это не сразу.
— А что, для того чтобы купить ребёнку нормальную куклу вместо дешёвого мячика, нужно привыкнуть?
— Ну вот, началось. — Он поморщился. — Я же не сказал, что не куплю. Куплю. Просто в тот момент не подумал.
— А в следующий раз подумаешь?
— Постараюсь.
«Постараюсь». Это слово она слышала от бывшего мужа тысячу раз, и оно всегда значило «ничего не изменится».
И ничего не менялось. Наоборот, стало хуже — может, потому что Марина начала замечать больше. Илья покупал Даше то, что она просила, а Соне то, что подешевле, или ничего. Он брал Дашу с собой, когда ездил по делам, а Соня оставалась с Мариной. Он говорил Даше «умница», «хорошая девочка», а Соне — просто «ну-ка перестань», и это «перестань».
Соня начала замыкаться. Она стала тише, перестала просить игрушки, перестала рассказывать, что происходит в садике, и однажды Марина услышала, как она говорит Даше:
— Твой папа тебя любит, а меня нет.
Марина стояла за дверью и чувствовала, как у неё холодеют руки.
— Почему? — спросила Даша.
— Потому что я чужая.
— Ты не чужая. Ты моя сестра.
— Я не сестра. Мы просто живём вместе.
Марина вошла в комнату и сказала, что пора ужинать, и голос у неё дрожал, и она сама не понимала, на кого злится больше — на Илью, на себя или на весь мир.
А потом началось то, о чём Марина потом вспоминала с ужасом и стыдом.
Она начала вымещать это на Даше. Не открыто, не так, чтобы Илья заметил, — но когда его не было дома, она позволяла себе то, чего не позволяла раньше. То прикрикнет на Дашу из-за ерунды — не так села, не так взяла, не так сказала. То купит Соне мороженое и не купит Даше. Даша стоит и смотрит, как Соня ест, и Марина говорит:
— А ты что хотела? Ты же не просила.
Даша не просила. Даша вообще перестала просить, она поняла, что не дождётся.
Однажды Марина купила Соне набор фломастеров, а Даше сказала:
— У тебя же есть свои.
У Даши были свои — старые, засохшие, из которых половина не писала.
Она видела, как Даша смотрит на неё с недоумением, с обидой, с чем-то таким, что заставляло Марину чувствовать себя мелкой и гадкой. Но ничего не могла с собой поделать. Внутри неё сидела злость, которая не находила выхода, и эта злость выливалась на ребёнка, который был ни в чём не виноват. Марина понимала это, и ненавидела себя, и всё равно продолжала.
Однажды Даша разревелась из-за какой-то ерунды — не поделила с Соней куклу, — и Марина накричала на неё:
— Хватит! Ты что, не видишь, что Соня тоже хочет играть? Ты что, думаешь, ты тут самая главная?
Даша замолчала, посмотрела на неё и тихо сказала:
— Вы меня не любите.
Марина остолбенела.
— Что?
— Вы меня не любите. Только папа любит. А вы — нет.
И убежала в свою комнату, и Марина стояла посреди кухни и чувствовала, как земля уходит из-под ног, потому что ребёнок сказал правду.
Скандал разразился через неделю.
Илья вернулся из рейса злой. Что-то не заладилось с грузом, и он с порога начал придираться. Сначала к беспорядку, потом к тому, что холодильник пустой, потом к тому, что Даша ходит грустная, и Марина не выдержала.
— А чего ты хочешь? — сказала она. — Чтобы она была весёлая? Так может, надо было к ней по-другому относиться?
— В смысле? — Илья выпрямился.
— В прямом. Ты же ей всё покупаешь, всё разрешаешь, а Соня у тебя на задворках. Ты думаешь, я не вижу?
— Опять ты за своё. Я же говорил, что стараюсь.
— Стараешься? Ты купил своей дочери куклу за три тысячи, а моей мячик за сто рублей. Это ты называешь «стараюсь»?
— Я же сказал, что не подумал.
— А потом? Ты хоть раз подумал? Хоть раз купил Соне что-то такое же, как Даше?
— Я всё покупаю. Я тебя сюда перевёз, я вас содержу…
— Содержишь? — Марина задохнулась. — Ты нас содержишь? Я тебе что, собачка, которую ты приютил?
— Я не говорил «собачка».
— Ты сказал «содержу». Это то же самое.
Илья смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое , что-то холодное и жёсткое, чего она раньше не видела.
— А ты? — сказал он. — Ты думаешь, я не вижу, как ты с Дашей обращаешься?
Марина замолчала.
— Думаешь, я не знаю, что ты на неё кричишь, когда меня нет? Даша мне всё рассказала. Всё. Как ты ей говоришь, что она не главная, как ты ей фломастеры не купила, как она плакала, а ты даже не подошла.
— Она тебе рассказала…
— А ты думала, она будет молчать? Она ребёнок. Она не понимает, почему ты её не любишь.
— Я её не…
— Не любишь. И не надо врать. Ты вымещаешь на ней свою злость, обиду на меня, на свою жизнь. И я это терплю, потому что думал, что ты одумаешься. Но становится только хуже.
Марина стояла и чувствовала, как семья рушится. Она хотела сказать, что он первый начал, что это он виноват, что если бы он относился к Соне по-человечески, она бы никогда… Но не могла, потому что она знала, что он прав. Знала, что она делала то, чего не должна была делать. Знала, что она стала тем, кем никогда не хотела быть.
— Я не виновата, что ты свою дочь любишь больше, — сказала она наконец, и это было жалко, и она сама это понимала.
— А я не виноват, что ты свою дочь любишь больше, — ответил он. — Но я же не кричу на Соню. Это ты делаешь. Ты.
— Потому что ты первый начал!
— Я просто покупал своей дочери то, что она просила и не думал, что это будет проблемой. А ты превратила это в войну. И воюешь с ребёнком.
— Я не воюю с ребёнком…
— Воюешь. Даша боится тебя. Ты понимаешь это? Она боится тебя, потому что ты на неё кричишь. Мы сделали из детей оружие. И знаешь, кто в этом виноват? Мы оба.
Марина молчала. Она хотела сказать что-то ещё, что-то злое, что-то такое, что ранило бы его так же, как он ранил её, но ничего не приходило в голову.
— Я так больше не могу, — сказал Илья. — Я думал, у нас получится. Правда, думал. Но это не семья. Это война. И я не хочу, чтобы моя дочь в ней жила.
— И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю тебе съехать. — Он сказал это спокойно. — Я даю тебе неделю. Найдёшь квартиру и уйдёшь. Но через неделю тебя здесь быть не должно.
Марина смотрела на него и не узнавала. Это был тот самый Илья, который придерживал ей дверь, который брал Соню на закорки, который говорил, что любит её. И теперь он говорил ей уйти.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— А Соня? Она же привыкла. Она же…
— Соня привыкнет. Она ребёнок. Она ко всему привыкнет. А Даша… Даша уже натерпелась. Я не хочу, чтобы она ещё что-то терпела.
Марина хотела закричать, что он несправедлив, что он сам виноват, что он первый начал делить детей, что она не обязана… Но она молчала. В том, что она делала с Дашей, она была виновата. И никакие его ошибки этого не оправдывали.
— Хорошо, — сказала она. — Я найду квартиру.
Он развернулся и пошёл в комнату к Даше.
Неделя прошла как в тумане. Марина искала квартиру — обзванивала, смотрела, торговалась, — и всё было не то: то дорого, то далеко, то маленькое, то без мебели. Она понимала, что не найдёт ничего нормального за такой срок, и что придётся снимать что попало, а денег у неё в обрез.
Илья не заговаривал с ней, кроме бытовых мелочей. Он вёл Дашу в садик и забирал её, а Марина водила Соню, и они старались не пересекаться. В квартире стало тихо, как в склепе.
Однажды Соня спросила:
— Мам, а мы скоро уедем?
— Скоро, солнышко.
— А Даша с нами поедет?
— Нет. Даша останется с папой.
— Почему?
Марина не знала, что сказать. Она присела перед Соней на корточки и обняла.
— Потому что так надо. Потому что у Даши есть папа, а у нас… у нас будет новая квартира. Будет хорошо. Вот увидишь.
Соня помолчала, потом сказала:
— Я не хочу новую квартиру. Я хочу здесь.
— Я тоже, солнышко. Я тоже.
В последний вечер Марина собирала вещи. Она складывала их в коробки — Сонины игрушки, свою одежду, книги, — и в какой-то момент в комнату вошла Даша.
Она стояла в дверях и смотрела.
— Вы уезжаете?
— Уезжаем.
— Навсегда?
— Навсегда.
Даша помолчала, потом подошла ближе и сказала:
— А можно я вам что-нибудь дам? На память.
Марина замерла.
— Что?
— Ну, что-нибудь. Чтобы вы не забыли меня.
Марина смотрела на эту девочку, которую она не любила, на которую кричала.
— Даша…
— Вот. — Девочка протянула ей маленькую заколку — с божьей коровкой, яркую, пластиковую. — Это моя любимая. Пусть будет ваша.
Марина взяла заколку. Пальцы задрожали.
— Спасибо.
— Только вы её не выбрасывайте, ладно?
— Не выброшу.
Даша кивнула и вышла, и Марина осталась стоять с этой заколкой в руке, и по щекам у неё текли слёзы.
***
Утром она вызвала такси, загрузила коробки и сумки, взяла Соню за руку и вышла из квартиры. Илья стоял на кухне и не вышел проводить. Даша выглядывала из комнаты, но не подошла.
Соня обернулась и помахала ей.
— Пока, Даша.
— Пока, — тихо сказала Даша.
И дверь закрылась.
Марина стояла на лестничной площадке, сжимая руку Сони, и понимала, что дальше съёмная квартира, опять с нуля, опять одной, и что она сама во всём виновата, и что исправить уже ничего нельзя.
Она достала из кармана заколку с божьей коровкой, посмотрела на неё, потом убрала обратно.
— Мам, — сказала Соня, — а мы будем счастливые?
Марина посмотрела на дочку, которая верила ей и ждала от неё чего-то.
— Будем, — сказала она. — Обязательно будем.
Она не знала, правда ли это. Но она хотела верить. И, наверное, это было всё, что у неё оставалось.
